Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Зотов считал, что Желание – это Добро, а Нежелание – это всегда лишь из двух зол наименьшее.

Но вся беда была в том, что Желания и Нежелания были похожи друг на друга как две капли воды, и как было отличить живую каплю от мертвой?

Зотову почему-то всегда казалось, что Добро многообразно, а Зло всего лишь многолико. И он теперь знает почему.

Ему почему-то казалось, что позади всего пестрого зла лежит какая-то унылая стандартная причина, одинаковая для всех.

Он думал, что Добро коренится в живых желаниях, а Зло всего лишь в нежеланиях, причина которых мертвая – страх смерти, страх демонтажа, страх превратиться в чей-то инструмент и отходы. И потому желания плодоносят, а нежелания – импотентны. Но какие причины вызывают этот страх – Зотов не знал. Слишком часто реальных причин для такого рода страха, то есть зависти, ревности, конкуренции, не было, а в нереальные причины Зотов не верил.

– …Машенька, – говорит Зотов. – Надо детей куда-то увозить.

– К нам в деревню не хочешь… Куда же?

Она Зотова создала в своем воображении, и в ее воображении он был Зотов Петр-первый, могучий и великий, первый и последний возлюбленный ее, погибший в германской войне в начале века. Таким и остался созданный ею образ, и она не хотела жить с его жалким подобием.

Она Зотова любила, только издалека любила. А вблизи от него – не могла примириться с плотью, запахом вина и железа. Она была права, но и Зотов был прав.

Потому что был посеян в землю и считал постыдным бросить тех, кто был посеян рядом с ним.

Он не мог ждать, пока превратится в образ, созданный ею в ее чистой душе. Он шел по тропе и делал людское дело как мог и был с теми, кто был рядом с ним.

Но вот появилась Настенька, и отпала причина не быть им вместе, и единственная возможность Марии переехать к нему. Но Мария сказала: нет, надо переехать к ней. Настеньке нужен воздух и молоко. И опять между ними вставала городская черта.

И некому было вмешаться, кроме судьбы.

Утром собрались Генка с Верой и Люськой, Сашка с Жанной и Серегой, Зотов с Марией и Настей. Потом пришли Гошка Панфилов и Сапожников.

Это было последнее лето собраться вместе – после девятого класса Сереги, и Люси, и Насти. После десятого – жизнь.

Пришла даже Нюра, бывшая блудница, ныне праведница, но особенная, и пришел непьющий Дима, бывший алкоголик, и именно он сказал, что знает место, куда стоит поехать, – на водохранилище к зотовскому приемышу Витьке Громобоеву.

То есть выход нашелся, когда вспомнили о хате, брошенной Миногой и Громобоевым, которые жили пестро и неожиданно, и постоянное жилище им было ни к чему. Им лишь бы быть вместе, а там годился шалаш да костер на берегу.

А кто есть Минога, огрубевшая возлюбленная Громобоева, вообще объяснить нельзя, а ведь была тоненькая и звонкая, как песенка тростника. Такая у Зотова подобралась сокрушительная родня.

Генка сказал:

– Хорошо бы в Прибалтику… Там тоже есть шхеры.

Жанна сказала:

– Не шхеры, а дюны.

Генка застеснялся. Люська не вступилась за приемного отца и спросила с вызовом:

– А вы можете быстро произнести: «Это институт фармакологии? Будьте добры – Эдуарда Ромуальдовича!»?

Все застеснялись. Никто не мог. А она могла.

Так все оказались на водохранилище.

Они ехали ловить Зло. Они не мечтали изобрести, как с ним покончить и задавить, но они надеялись его открыть.

Уже к ночи того же дня они сидели в избе и ждали ужина, который женщины готовили на костре у самой воды. Дети купались. Взрослые слышали их сладостный живой визг, родителей увезли городские дела, собака скакала по берегу и лаяла. Мозги плавились от жары и печали.

Сапожников вытер лоб.

– Как жить, братцы? Какая жара! – сказал Сапожников, обмахиваясь журналом «Экран». – Какая дикая жара!

– Это мы уладим, – сказал Громобоев.

Сквозняком распахнулась дверь. И стало прохладно. Все посмотрели на Громобоева в некоторой панике. Но, как всегда, нашлось реальное объяснение.

Входную дверь открыла Нюра.

– Вот кто все делает вовремя, – сказал Сапожников и крикнул: – Нюра, не закрывай дверь! А то мы здесь задохнемся!

– Витька, ужинать, – сказала Минога. – Ждать надоело.

Громобоев поднялся, пощелкал подтяжками и надел шляпу.

– А еще к вдохновению призывал, – сказал Громобоев, послушно направляясь к выходу, и кивнул на Нюру. – Спроси у этой валаамовой ослицы, когда бы она хотела жить?

Сапожников кивнул и спросил об этом у Нюры.

– В добрые времена, – ответила Нюра. – А что?

– Слишком просто, – в отчаянии сказал Сапожников. – Чересчур. Нюра, погуляй…

– Нам ждать надоело, – сказала Нюра и ушла.

– Кому «нам»?! – крикнул Сапожников.

Но, конечно, ответа не получил.

– Не унывай, Сапожников, – сказал Громобоев. – Критерий почти найден. Не унывай.

И этими словами он будто вышиб клапан, и из кастрюли-скороварки рванул перегретый пар.

Все шипели и орали вокруг костра одно и то же, и поэтому никто никого не понимал, и раздавались клоунские вопли: «Бим! Я купил новые галоши!» – «Бом! Ты говоришь, что ты купил новые галоши?!» – «Да, Бим, я говорю, что купил новые галоши!» Но клоуны орут одно и то же, чтобы галерка расслышала, а они орали в первом ряду партера, потому что не знали, как быть, и мечтали добраться до истины.

– Товарищество! – орал Зотов. – Не сборище соумышленников – на словах они заодно, а на деле – скрытые конкуренты! Товарищество. И жизнь без конкуренции возможна лишь на этом пути! Тут личное возвышение остальных не корежит не потому, что все окончательно замечательные! А просто каждый умеющий может уметь только свое, а не чужое!

– Бытие определяет сознание! Бытие! – орал Панфилов. – Как я живу, так я думаю! А не наоборот! Когда наоборот, то я становлюсь маньяком и подминаю жизнь под сознание, под логику, и жизнь умирает от этого, пойми! Она, жизнь, становится тоскливой машиной, ужасом перед кнопкой и теориями маньяков! Бытие определяет сознание! Бытие!

– Не просто бытие, – тихо сказал Громобоев. – А два его типа. Внутреннее и внешнее.

И тут Витька Громобоев, приемный сын, капустный подкидыш, произнес свое слово, самое длинное из всех, которые Зотов от него слыхал с сорок девятого года:

– Представьте себе некий, скажем, электронный газ, который плавает облаками где-то в живом вакууме мозга, и представьте, что мы можем на него влиять любым мельчайшим сигналом желания и чтобы от этого электронные облака меняли бы свою форму, и мы получим модель образа. Который хотя и рождается бессознательно, однако потом мы им можем манипулировать сознательно и как хотим!

Второй тип бытия – это образы. Они теснятся где-то внутри нас… и там происходят такие