Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

молодые парни в пестрых куртках. Они смеялись, и сквернословили, и поглядывали на них троих, некрасивых и сильно поношенных.

Болонья прошла к буфету, победно загребая ногами, и открыла ключом дверь своей молельни, где сиял и плавился иконостас цен и этикеток.

– Рабочие, рабочие… – пропела прекрасная буфетчица, – гегемоны чертовы… Житья от них нет… лезут всюду…

Зотов высмеян весь. Как-то незаметно оказалось, что он высмеян весь – его привычки, его внешность, его мысли и его должность – рядовой. О языке и говорить нечего. Если он говорит грамотно и не втыкает через слово невпопад «именно», «в основном», «несколько необычно», «собственно говоря», то это не его заслуга, а учителей, но, если он матерится, считается, что это уж точно его изобретение. Хотя все черные слова, весь мат и любая гнусность, которую может произнести человечий язык, есть изобретение людей грамотных, книжных, богатых, сытых, воспитанных и обученных, и так было во все времена. Любой языковед это знает.

Тут Зотов почувствовал, что ему совсем худо. Вот мы догадались: что вовремя – добро, а что не вовремя – зло. И что Образ – это пункт встречи живого и неживого, а также – желанного и нежеланного, и наука станет единая. И вот он высмеян. Потому что детеныши пролистали его жизнь, но не вынесли тяжести мысли. И теперь они смеются над ним и сквернословят. Потому что они еще зеленые… Зотов Настеньке сказал: «Учись, хозяйкой будешь…» – «Я не хочу быть хозяйкой, – сказала Настенька. – Я хочу быть товарищем». А разве это не одно и то же?

– Чего тебе не хватает, старый? – спросила Нюра.

– Ветра, – говорит Зотов. – Полета и бури волос… Пешеходу без этого нельзя.

Пестрые куртки засмеялись.

– Не спешите, ребенки, – сказал Зотов. – Дорога дли-и-ин-ная. Ее без полета не выдержать.

– Вот кого я ненавижу, – неожиданно звонко сказала Болонья. – Старая гнида… Мало ему, что на свете зажился… ему летать надо.

Все малость примолкли и стали глазеть на них.

– Слышь, толстомясая, – возразил непьющий Дима, – летим с нами.

– Кого слушаете? – не откликаясь на призыв, пропела Болонья пестрым курткам. – Он вас задуривает… На его дороге пути нет.

В глазах у Зотова плыли гипертонические круги.

– Верно, ребенки, – сказал он. – Некуда мне вас вести. Она права. Ничего на свете нет, кроме буфета… На буфет, конечно, надо заработать… Это не отменяется. Но заработал – и в буфет… Важно только, чтоб над стойкой свисали две шелковые медовые сиськи… а больше ничего на свете нет… остальное выдумки… не уходите, ребята, далеко от буфета… Вам еще не время понять, а мое время кончилось… я – пас… А наука там, разум, сердце, совесть, стыд, искусство, что там еще… вера, надежда, любовь…

– И мать их София, – сказал Дима, как выругался.

– …И мать их София – они все, ребята, либо работают на буфет, либо – выдумки. А любовь и вовсе ловушка – зашла курица в аптеку и сказала: «Ку-ка-реку… дайте, дайте мне духов для приманки петухов», – вот вся любовь, и лягемте у койку. И ничего, кроме буфета, нет… Приняли у стойки свои триста, заели конфеткой и запели: «Мы дети Галактики…» – и все… Жизнь есть жизнь… Все, ребята, отлетался, время мое кончилось.

– Идем, идем, старый, – сказала Нюра. – Баб она продала, а мужика еще в глаза не видала.

– Ты, слышно, много видала, – сказала Болонья негромко.

– А чего мне их видать… – лениво сказала Нюра. – Я их делаю.

Громобоев делает погоду. Нюра – мужиков. Сапожников – идеи. Панфилов – образы, а Зотов – только записки по дороге. Но их нет. Значит, дорога его затоптана. И все они – фантазия.

Нюра повела его к мотающейся стеклянной двери, он споткнулся и вышел, а ребята потянулись вслед не поймешь за кем…

– А платить кто будет? – высоко спросила Болонья.

– Виноват, исправлюсь, – ответил последний из уходящих и кинул на стойку десятку.

Он догнал остальных. Дверь еще мотнулась, и Зотов услышал, как вслед им в стенку со свистом рванул стакан.

На улице шел дождь.

– Иди домой, – сказала Нюра. – Похоже, беда какая… Дверь нараспах открыта.

– Проводи, – сказал Зотов. – Морозно мне.

Они поднялись в лифте, вошли в квартиру без ключа. Никого не было.

– Ну, иди, – сказал Зотов. – Все нормально.

В груди пекло, и затылок застыл, будто зажат в кресле у зубного врача…

Это не страшно, что мы уходим. Страшно, что с нами уходит все, что мы пережили, все города, где мы не бывали, и, главное, города, где мы никогда не будем, все утра, полдни, вечера и полночи, все впечатления сердца и глаза и запахи цветов, воздуха и воды…

Жалко, черт возьми.

И тени колонн… и тени колонн…

Я иду по небу, как по тонкому льду.

Как жалко расставаться с привычной грядкой, на которой ты произрастал и на которую тебя посеяли…

Какой знакомый теплый запах шинели и куска хлеба, и крик петуха, и снова запах весны сквозь щель зимнего окна…

Лебеди над зеленым морем. В синем небе с облаками, как лебеди. А на горизонте – рыжие горы с пятнами облезлого ледника.

Лебеди… Если ты лебедь – не важно, что ты родился в курятнике. Важно, что ты вылупился из лебединого яйца…

Зотов сам не знал, спит он, или бредит, или грезит; он начал подниматься в воздух и закрыл глаза.

– Это могло бы случиться значительно раньше… – сказал он.

– Твоя смерть? – спросил голос.

– Нет… Лебединые крылья…

И Зотов поднялся в воздух и увидел…

…Бедность. Тишина. Высокое небо.

Пустота негромкой земли. Кибитка на горизонте.

– Никогда не показывай, что ты общаешься с иными мирами, – сказал Зотов ему.

– С какими мирами? – спросил Витька Громобоев.

– Молодец… Так и держись, – сказал Зотов. – Иначе тебе этого не простят.

– Кто?

– Вот видишь – ты спросил «кто?». Значит, «что» не простят, ты знаешь сам? Ладно… Не отвечай… – сказал Зотов. – У тебя будут выпытывать, а ты не говори… Мне самому до смерти любопытно, как ты это делаешь… А?.. Ну ладно… Ничего не отвечай. Слушай молча, а я тебя буду уговаривать…

Громобоев кивнул.

– Что? – спросил Зотов, надеясь на ответ.

– Я молчу.

Зотов тогда прерывисто вздохнул и сказал:

– Всегда притворяйся, что ты умеешь меньше, чем умеешь… и слыви недоразвитым… Иначе тебя спросят: «Почему ты умеешь, а я нет?» И тебе придется отвечать. А тогда никакая скромность поведения тебя не спасет от пинков. Потому что любое твое объяснение никого не устроит… Поэтому – молчи. И если спросят, как тебе удается сделать то, чего другим не под силу, отвечай: «Упорной тренировкой…» Часть вопрошающих отвалится. А если остальные спросят: «А почему нам тренировка не помогает?» – отвечай: «Мне попался лучший тренер, чем вам…» Но упаси тебя боже признаться, что твое умение приходит само, когда ты общаешься с глубинной природой, которая