Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

одна для всех, кроме бессердечных… Говори всем: «Тренер был хорош, и я насобачился».

– А если спросят: «А как тренер догадался, что надо тренировать именно тебя?» – спросил Громобоев.

Но свежий ветер принес только запах снега, воды и травы, и Зотов не ответил.

– А теперь скажи мне то, что ты хочешь мне сказать, и что можешь, и что я заслужил по твоему доверию ко мне… – сказал Зотов.

Громобоев посмотрел на него, отвел глаза, потом произнес отчетливо и буднично:

– Вы ошиблись, Петр Алексеевич… Я не общаюсь с иными мирами.

– Ну-ну… – сказал Зотов. – Я всего лишь прокладываю свою дорогу… Я понимаю, доверять мне не обязательно.

– Вы не поняли опять… Я не общаюсь с иными мирами, – сказал Громобоев. – Я сам и есть иной мир. – И добавил: – Только спокойненько.

Зотов взялся за грудь.

– То есть? – прошептал он. – Кто же вы?

– Пан.

– Панов у нас не любят… – произнес Зотов. – Рождение ваше скрыто темной завесой… но панов у нас не любят.

– Вы опять не поняли меня, – сказал Громобоев. – Я Пан – бог природного вдохновения и пешеходной тропы.

Весенний ветер начал дуть с неодолимой силой.

– И на земле у меня только один враг, – сказал Пан.

– Кто? – спросил Зотов.

Он поверил сразу, и все в его душе облегчилось и стало ясным и светлым, и он понял, что умирает и теплый ветер отделяет его от холма.

– Нет, – сказал Пан. – Это еще не смерть.

– А кто твой враг на земле? – спросил Зотов.

– Враг только один. Термин.

– Я вас не понимаю… – в светлом отчаянии сказал Зотов. – Кто?

– Термин… – сказал Пан. – Римский бог межевого камня… Пограничный бог. Ему поклонялись как примирителю споров и с песнями о перемирии поливали камень жертвенной кровью… Когда-то ему поклонялись явно, теперь – тайно. Бог разделения. Бог отдельного шага… Бог стоп-кадра… Бог остановки и зависти… Бог мертвой части, тормозящей развитие живого целого… Бог окаменения и окостенения… Бог наживы, явной и тайной… Бог амбиции, бог самовосхваления… Бог сформировавшегося вида, то есть тупика эволюции… Бог ненависти к перерастающему и обтекающему его движению… Бог разводов, разрядов, склок, категорий, титулов, чемпионов, отметок… Враг метаморфоз, трансформации… Враг слова… Мой враг… Ибо часть отграниченная есть труп.

Ветер сорвал с Громобоева шляпу, и он погнался за ней.

– Подожди! – крикнул Зотов. – Только одно!.. Если ты Великий Пан – почему ты похож на человека?!.

– Именно поэтому, – оглянулся Пан на бегу. – Именно поэтому…

И закрутился белый вихрь живого времени, и Зотов осознал себя на земле, и вспомнил, и перестал фантазировать.

У него умерла жена, они с ней были одногодки. И когда она умерла, Зотов стал мечтать о приемыше. Почему? Он сам не знал.

Теперь он знает: он искал себе собеседника.

Но вот сроки пришли, и он обрел приемыша – девочку. Потом странные полунасмешливые отношения… Потом он узнал, что она хочет совершить ужасное по отношению к нему, и не стал мешать ей в этом – от неожиданности и невыносимой любви. Он думал только о ней и понимал, что такую правду нельзя вынести.

А она лежала в шалаше и смотрела на звезду Сириус, которая отражалась в хранилище воды, и думала об этом треклятом оптимуме. И о треклятом образе, и о легендах догонов, будто земляне пришли с Сириуса, и о прочей, вполне возможно, что гипотетической, чепухе, и что, может быть, найдутся другие объяснения, но, пока их нет, годятся и такие, лишь бы было хорошо, лишь бы было добро, лишь бы была любовь, лишь бы была Любовь. А объяснения? Какие вызывают Любовь, те и правильны, потому что все остальное – зло. Потому что она тетрадки прочла до конца. И там было про нее.

И что-то в сердце ее вошло, какое-то предчувствие, предчувствие ожидания, если только такое бывает.

И только тут вдруг она увидела костер на берегу, и сообразила, что Минога зажгла его в знак беды, и увидела на бугре Громобоева, и ветер будто пытался задуть костер, но только раздувал его.

И тогда Настенька, как та легендарная праматерь Ева, испытала печальный ужас рая.

И дальше все зависело от того, как она поступит, будучи окончательно свободной. Потому что критерий личности есть ее свобода.

И как ты поступишь, если воля твоя свободна, таков ты и есть.

…На Зотова налетело бурей, обхватило его, рыдая и ужасаясь, задышало – две розовые ноздри, сто рук, сто губ.

– Подлость… девочка… подлость, – прохрипел Зотов, и слезы выдавливались из стиснутых век.

Но его тормошило, разворачивало, пыталось поднять его подбородок, дотянуться до его лица, опутало бурей и благоуханием волос…

– Давай… никогда… никому… – твердила она.

– Никогда? – спросил он.

Ему ответили:

– Нет… Может быть, когда-нибудь…

А что когда-нибудь? Зотов не знал.

– Зато ты теперь знаешь… что я тебя люблю… Знаешь… знаешь… Не ври! Знаешь…

– Я прожил жизнь. Мне не понравилось. Все, – сказал Зотов. – Я, конечно, не хочу умирать. Но лучше бы я не родился. Поэтому позвольте вас кое о чем спросить и кое-что сообщить вам…

Настя стала бить его кулаками по спине.

– Не смей!.. – кричала она. – Перестань!.. Не уходи!

И так далее, в этом роде.

И тогда он подумал: «Может, и правда не стоит?..»

И вернулся жить.

Когда она отплакала свое и только всхлипывала и дрожала, Зотов спросил:

– А от кого ребенок?.. Кто отец?

– Твой праправнук, дед… – ответила она. – Ты будешь прапрапрадед… Я про таких даже не слыхала… Дед, мне снился страшный сон… Я отгоняла прошлое.

– Уйди… я отдохну… – сказал Зотов.

И все в нем потихонечку оттаивало, как будто каждая клетка и каждая капелька его крови, сжавшаяся от белого ужаса предательства, теперь распрямлялась и начинала делать мелкие биения вздохов.

– А ты не умрешь? – спросила девочка.

– Нет.

– А завтра отвезешь меня на водохранилище? Мы с ним сговорились.

– Ладно… – сказал Зотов. – Иди спать.

И в эту ночь Сиринга нашла своего Пана.

И он посмеивался.

И Сиринга ему говорила прекрасным теперь голосом:

– Дурак… почему ты не мог мне сказать раньше?

– Мне нужно, чтобы сначала об этом узнали все, – отвечал он.

И Мария и Зотов стояли, как темные каменные истуканы в меркнущей степи, которых будут разгадывать тысячу лет – кто они? Почему стоят на холмах? Символом чего? Чем страдали? Зачем?

Но они с Марией теперь знали: свобода воли дана, чтобы узнать, чего стоит человек в каждом своем поступке. В каждом.

В комнате неслышно двигалась и прибирала в сундук тетрадки неслышная серая Нюра, которая позвонила Марии и сообщила ей, что Зотов вполне готов.

Он думал, что сундук остался пустой. Нет. Неправда. Когда давным-давно непослушная Пандора открыла запретный ящик и из него разлетелись несчастья, то на донышке осталась Надежда. Мало кто помнит эту деталь.