Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

заводов и рабочей силы, по мнению финансиста С. И. Тимашева, члена Государственного совета, отныне представляла собой «единственный способ приостановить угрожающее развитие забастовок». Другой член Государственного совета, промышленник Н. Ф. фон Дитмар, утверждал, что забастовки и волнения среди рабочих были связаны не с экономическими вопросами или с вопросом благосостояния рабочих, а с «политической интригой»[553]. Прочие же, согласно формулировке протокола, полагали, что «проект милитаризации вызывает ряд сомнений». Представитель Союза городов вместе с председателем Думы Родзянко настаивали, что перевод оборонных заводов на военное положение только спровоцирует новые протесты со стороны рабочих, вместо того чтобы предотвратить их. Если в стране нужно было проводить сколько-нибудь всеобъемлющую милитаризацию, то делать это следовало после открытого обсуждения в Думе наряду с воззванием к патриотизму рабочих и попытками сделать так, чтобы они своими силами восстановили спокойствие в цехах, то есть организовались. Аргументы Родзянко оказались убедительными. Как бы ни противились этому некоторые члены Особого совещания, было принято решение передать вопрос о милитаризации на рассмотрение Думы, когда она соберется на очередную сессию, а не начинать действовать в одностороннем порядке, опираясь на 87-ю статью[554].

Брусиловский прорыв как трагический роман

Все напряженные общественно-политические и социально-экономические дискуссии в России в конце 1915 — начале 1916 года подразумевали необходимость скорого победоносного завершения войны. Русское верховное главнокомандование в тесном контакте со своими французскими и английскими коллегами пыталось найти способы добиться победы. На состоявшемся в декабре 1915 года межсоюзническом совещании в городке Шантийи на севере Франции была достигнута принципиальная договоренность о согласованных наступательных действиях в 1916 году, несмотря на серьезные разногласия о том, когда и где проводить наступление[555]. Участники совещания хорошо понимали, что в случае немецкого наступления на каком-либо фронте сторона, не подвергшаяся атаке, предпримет контрнаступление. Вполне вероятно, что некоторые русские генералы в Ставке Верховного главнокомандующего стремились организовать новое наступление на Юго-Западном фронте, чтобы избавиться от обвинений в некомпетентности, предъявленных им после Великого отступления в 1915 году.

Осенью 1915 года ситуация с оснащением армии оружием, особенно артиллерией, существенно улучшилась как в количественном, так и в качественном отношении. Благодаря, казалось бы, неисчерпаемому притоку крестьян-призывников численность российских армий удалось вновь довести до штатной и накопить достаточные резервы. Численность русских войск на австро-германском фронте составляла около 4 млн человек, включая почти 1,7 млн военнослужащих в собственно боевых частях. Верховное главнокомандование по-прежнему полагало, что Россия обладает значительным численным превосходством над австрийцами и немцами. От военных цензоров, подвергавшихся нажиму, все так же исходил поток оптимистичных донесений, адресованных армейскому руководству. В одном из донесений цензоров в конце марта 1916 года утверждалось:

Настроение духа все то же бодрое, спокойное, уверенность в конечной победе и разгроме врага все крепнет. В письмах видна решимость преодолеть все грядущие тягости военной жизни, дабы нанести решительный, ошеломляющий удар немцам, погнать их из пределов России…

Согласно «единодушному мнению» цензоров, настроение армии было «превосходное»: «Спокойно, без малейшего признака сомнения в грядущем, войска жаждут только приказа о наступлении и высказывают полную уверенность в близкой и окончательной победе над жестоким врагом»[556].

В феврале 1916 года, после начала мощного наступления германской армии на французскую крепость Верден, французы немедленно обратились к русским с просьбой о помощи[557]. Непосредственным итогом этого обращения стало полузабытое сражение на озере Нарочь под Двинском, обернувшееся для России военной катастрофой, напомнившей разгром армии генерала А. В. Самсонова в первый месяц войны. Предполагалось, что наступать в районе Нарочи, на северном краю обширных белорусских болот, в февральские морозы будет существенно проще, чем весной, в пору разлива. По мнению Верховного главнокомандования, Россия на этом участке фронта имела почти двукратное численное превосходство. Расчет был на то, что прорыв германских позиций приведет к изоляции вражеских войск в Прибалтике, и те будут вынуждены отступить. Бои на Нарочи продолжались каких-то две недели, после чего русская ставка протрубила отбой[558].

В первую очередь в силу понесенных потерь, но также и в плане очередной иллюстрации к лишениям, испытываемым плохо снабжаемыми войсками, Нарочь являлась преамбулой к великому Брусиловскому прорыву, состоявшемуся спустя два месяца. Подобно большинству описаний военных действий, история этих сражений излагается почти исключительно с точки зрения стратегии и тактики, передвижений войск, территориальных приобретений и потерь и соответствующих изменений линии фронта. Так она освещалась и в русской печати того времени. Таким образом, в центре внимания находились компетентность командиров и зависимость между отдельными сражениями и общей военной ситуацией. Что касается роли и участи солдат, то она оценивалась посредством совокупной и эмоционально выхолощенной статистики потерь, а не с точки зрения того, как это щедрое кровопускание, устроенное российской императорской армии, могло отразиться на будущем страны.

Как и в случае с катастрофами при Танненберге и при Мазурских озерах в августе 1914 года, за провалом наступления последовал шквал взаимных обвинений. Русское командование не сумело обеспечить согласованность действий 1-й, 2-й и 5-й армий (так же как этого не сумели сделать генералы П. К. фон Ренненкампф и А. В. Самсонов при Танненберге и Мазурских озерах). Кроме того, оно недооценило сложную топографию местности, которая была выбрана для наступления, и неправильно — с тактической точки зрения — использовало артиллерию. К тому же у армейского руководства сохранялись устаревшие представления об эффективности кавалерии, особенно в зимнее время. По этим или по иным причинам русским войскам в большинстве мест удалось продвинуться всего на несколько километров. После чего германские тяжелые орудия и ужасающие зимние условия вынудили их остановиться. Как и во время прошлогоднего Великого отступления в Галиции, снова не хватало транспортных средств для раненых, которых ожидали сильные мучения. Согласно всем источникам, эвакуация жертв была поставлена из рук вон плохо. Выражаясь сухим языком военной статистики, армия (или «Россия», как обычно писали газеты) потеряла около 100 тыс. человек убитыми и тяжело раненными, хотя точно подсчитать их число было невозможно[559].

По утверждению генерала А. А. Брусилова, ведущие русские военачальники считали маловероятным прорыв германских укреплений. По их мнению, попытки продолжать наступление обернулись бы новыми громадными потерями, не принеся никаких позитивных результатов. Поэтому для российской армии наиболее предпочтительным было бы просто держать прочную оборону на своих западных рубежах, сковывая немецкие войска с тем, чтобы их нельзя было отправить во Францию[560]. В глазах Брусилова такая точка зрения граничила с изменой. Французские и германские войска уже завязли под Верденом в самом продолжительном и кровопролитном, как выяснилось в итоге, сражении войны. В ходе совещания в Ставке Верховного главнокомандующего, состоявшегося в Могилеве в начале апреля 1916 года, генерал Алексеев сообщил, что на лето запланировано новое наступление для того, чтобы ослабить нажим на Францию и Англию.

Брусилов вспоминал, что