Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

защищал движение, а отрекался от него. Ленин тут же осудил Чхеидзе и убеждал всех русских участников циммервальдского движения последовать этому примеру.

Ситуация обострилась, когда в России вслед за Плехановым войну поддержали Вера Засулич и Потресов. Для Троцкого это стало новым ударом и разочарованием. Когда-то он поссорился с Лениным из-за своей преданности «старикам», и, хотя он успел перерасти «стариков», хотя у них возникли разногласия, он по-прежнему был им предан. Теперь же Троцкий увидел, что все они, за исключением эмигранта Аксельрода, «изменили делу». С Чхеидзе он тоже до войны имел политические связи: в 1913 году именно ему Троцкий написал письмо о Ленине, об этом «мастере разжигать дрянные склоки», «профессиональном эксплуататоре всякой отсталости в русском рабочем движении»179. Троцкий еще пытался найти смягчающие обстоятельства в поступке Чхеидзе, но с Верой Засулич он порвал, как с Парвусом, как ни тяжело было у него на душе. Не один раз он спрашивал себя, что заставило старую гвардию отказаться от своих принципов и не правильно ли поступил Ленин, когда рассорился с ними и пошел своей дорогой.

В автобиографии Троцкий описывает свой переход к большевизму как процесс добровольного сближения с Лениным и не отдает должного тому влиянию, которое оказывали на него некоторые соратники. На самом деле, как видно из страниц «Нашего слова», его подталкивали и подгоняли в этом направлении сотрудники — сторонники большевизма, которые хотя и не занимали такого же влиятельного положения, но быстрее схватывали тенденции перестановки сил и заставляли его отказываться от былых привязанностей и делать выводы из новой ситуации180.

«Никто не должен и не обязан [писал один из них] разделять сектантскую узколобость [ленинской группы]... но нельзя отрицать, что... в России в разгар политического действия так называемый ленинизм освобождается от своих сектантских черт... и что рабочие группы, связанные с «Социал-демократом» [газетой Ленина], в данное время являются единственной в России и последовательно интернационалистской силой... У тех интернационалистов, которые не входят ни в одну фракцию, не остается иного выхода, кроме как слиться с ленинистами, что в большинстве случаев означает вступление в ленинскую организацию... Конечно, есть опасность, что из-за этого слияния мы лишимся некоторых ценных качеств... но дух классовой борьбы, который живет не в литературных лабораториях, а в пыли и напряжении массовых политических раздоров, окрепнет и смело разовьется»181.

Другой автор, сам бывший меньшевик, попытался объяснить, почему основатели российского социализма переродились в «социал-патриотических оппортунистов». Они начали свой путь в политике и литературе с критики волюнтаристских народнических утопий, и это наложило отпечаток на их мировоззрение. Возражая народникам, они сосредоточивались исключительно на «объективных условиях», на том, что в России исторически возможно и что невозможно, и стали рабами собственного детерминизма. Заслуги меньшевиков в анализе социальных условий России и попытках европеизировать социал-демократическое движение несомненны (заслуги, уточнил автор, которые с ними делит «Правда» Троцкого). Но они полностью пренебрегали необходимостью развивать революционную волю, способную менять социальные условия, в которых она проявляется. Принцип воли и действия занимал в марксистском учении столь же важное место, сколь и детерминизм; и этот принцип, заключал автор, воплотила ленинская группа. Вот почему меньшевики плыли по течению к социал-патриотическому разгрому, а большевики имели силу сопротивляться течению182.

Мануильский и Лозовский, в особенности Мануильский, говорили примерно то же. Пока отказываясь принимать ленинизм в виде «готовой и отшлифованной формы новой интернационалистской идеологии», критикуя его «национальную ограниченность и прямолинейную неразвитость», Мануильский тем не менее настаивал на том, что большевизм, благодаря особому вниманию к воле и действию, по праву стал ядром русского революционного движения. «История, — писал он, — поставила русский рабочий класс в более благоприятное положение для революционной инициативы, чем то, в котором оказался западный пролетариат... Оно налагает на нас более высокую ответственность и долг, чем на европейское рабочее движение». Тем нужнее было найти общий язык с группой Ленина. Мануильский осторожно критиковал Троцкого, не называя его имени, за то, что он искал оправданий двойственному поведению Чхеидзе и других депутатов от меньшевиков183.

Эти мнения довольно ощутимо подействовали на Троцкого. Если такой человек, как Мануильский, не полностью преодолел отвращение к «сектантской» и чересчур русской стороне большевизма, то тем сильнее оно было у Троцкого. Но Троцкий тоже призывал к тесному сотрудничеству с «активной и влиятельной группой ленинистов», хотя пока еще боялся остаться с ней один на один. Когда он сделал сближение с большевиками в своей редакционной политике, Мартов после многочисленных ультиматумов и контрультиматумов в конце концов с негодованием ушел из «Нашего слова». Так закончилась еще одна старая дружба, а Троцкий сделал еще один шаг в сторону Ленина и 3-го Интернационала.

Однако, что бы там ни было, ни Троцкий, ни даже Ленин еще не решались окончательно разойтись со 2-м Интернационалом. Весной 1916 года вожди 2-го Интернационала, встревоженные тем откликом, какой вызвало циммервальдское движение, наконец собрались в Гааге на конференции международного бюро. В «Нашем слове» Лозовский призывал русских социалистов бойкотировать встречу или посетить ее только для того, чтобы демонстративно заявить о своем выходе из довоенной организации. В ответ, что представляет значительный интерес для историков 3-го Интернационала, Троцкий призвал занять более осторожную позицию: «Возможно, что мы, левые, можем позволить себе не присутствовать на Гаагской конференции, если за нами будут стоять массы. Тогда мы можем поехать туда только ради демонстрации... как, заранее решая вопрос, Лозовский предвзято советует нам сделать. Но также возможно, что расстановка сил в рабочем движении заставит нас временно занять место левого крыла в их [то есть 2-м] Интернационале». Он напомнил, что циммервальдское движение возникло не с целью основания нового Интернационала. В этом вопросе Троцкий занимал несколько менее определенную позицию, чем Ленин. В конце апреля 1916 года Ленин увлек за собой вторую конференцию циммервальдского движения, собравшуюся в швейцарском Кинтале. Троцкий не приехал — французские власти не пропустили его через границу. Но в «Нашем слове», наперекор свирепствующей цензуре, он заявил о солидарности с кинтальскими резолюциями.

Разногласия по более широким вопросам по-прежнему разделяли Троцкого и Ленина. Во-первых, они придерживались разных мнений относительно революционного пораженчества. Троцкий писал, что революция не заинтересована в дальнейшем накоплении военных неудач, а Ленин объяснял, что военный разгром России выгоден революции. На первый взгляд кажется, что здесь столкнулись два противоположных мнения, кстати, именно так и представляют дело сталинистские историки. На самом деле различие заключалось не в политике, а в пропагандистском акценте. И Ленин и Троцкий призывали социалистов распространять свои взгляды и идеи среди рабочих и солдат и превратить войну в революцию,