Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

другом считалось преступлением для граждан воюющих стран, простой факт, что знаменитые вожди рабочих движений «обменялись рукопожатиями через колючую проволоку и залитые кровью окопы», явился неслыханным вызовом всем вступившим в войну правительствам.

Однако участники конференции были не так единодушны в своих целях, как о том говорилось в их постановлениях. По большей части они были пацифисты, стремились провозгласить свои убеждения, но не собирались идти дальше. Меньшинство, сгруппировавшееся вокруг Ленина, который впервые вышел на первый план в качестве главного действующего лица не только российского, но и международного социалистического движения, убеждало конференцию занять пораженческую позицию по отношению к правительствам всех воюющих стран, призвать народы к тому, чтобы «превратить империалистическую войну в гражданскую», и заявить о необходимости создания нового Интернационала. Большинство отказалось это сделать. По основным пунктам Троцкий соглашался с меньшинством, хотя и не готов был подписаться под революционным пораженчеством Ленина. (Троцкий писал, что в интересах социализма война должна закончиться без победителей и побежденных.) Больше того, он заявлял, что нужно преодолеть разногласия и дать конференции возможность единодушно осудить войну. С этим согласились все, и Троцкого попросили сформулировать принципы, которые вскоре стали известны как Циммервальдский манифест. В нем Троцкий впечатляюще описал плачевное положение военной Европы, возложив ответственность на капиталистический порядок, правительства и социалистические партии, изменившие собственным убеждениям, и призвал рабочий народ очнуться от опьянения шовинизмом и положить конец резне. Несмотря на весь свой пафос, манифест не содержал ясных выводов. В нем не было призывов к гражданской войне, которая положила бы конец войне империалистической, не рисовались перспективы нового Интернационала. Конференция единодушно приняла манифест, но группа Ленина заявила о своих сомнениях. Наконец, делегаты избрали международный комитет, который номинально не противостоял 2-му Интернационалу, но тем не менее должен был стать ядром 3-го.

Только везение позволило Троцкому благополучно вернуться во Францию. На границе для досмотра открыли его багаж, а в нем он вез все циммервальдские документы. Инспектор взял их в руки, но, увидев на верхнем листке крупную патриотическую надпись «Vive le Tsar!», не стал смотреть дальше. Во время заседаний в Циммервальде Троцкий рисовал каракули на листах бумаги и ненароком переписал этот лозунг из статьи французского полуанархиста Гюстава Эрве, обратившегося в патриоты. В Париже цензура не разрешила печатать репортажи о конференции. «Тем не менее, конференция имела место, и это судьбоносный факт, господин цензор, — писал Троцкий в «Нашем слове». — Французская печать не один раз писала, что Карл Либкнехт спас честь Германии. Циммервальдская конференция спасла честь Европы». «Один бестолковый профессор, — продолжал Троцкий, — в «Journal des Debats» написал, что конференция не имела никакого значения и что она сыграла на руку Германии; такой же бестолковый профессор по другую сторону Рейна написал, что она не имела никакого значения и сыграла на руку Антанте. Если конференция столь беспомощна и ничтожна, почему же ваше начальство запретило о ней всякое упоминание? И почему, несмотря на все запреты, вам самим пришлось начать ее обсуждать? Вы будете обсуждать ее, господа... Никакая сила не вычеркнет ее из политической жизни Европы»175. Цензура изувечила статью сильнее обычного, и пустые пробелы занимали в ней больше места, чем напечатанные строки.

Почти с самого приезда в Париж Троцкий сначала вместе с Мартовым, потом самостоятельно поддерживал связь с французскими антивоенными группировками, в основном синдикалистскими во главе с Альфредом Росмером, Пьером Монаттом, Бурдероном и Мерргеймом, которые позднее основали Французскую коммунистическую партию. Троцкий регулярно посещал их еженедельные заседания, проходившие под пристальным наблюдением полиции. Они пользовались его политическим опытом, он объяснял им подоплеку войны и теневые стороны событий в зарубежных рабочих движениях; он направлял их действия и привел их в Циммервальдское движение. Таким образом, он сыграл роль крестного отца Французской коммунистической партии, с которой сохранит тесные связи и в дальнейшем.

Помимо этой деятельности он продолжал зарабатывать на хлеб в качестве корреспондента «Киевской мысли». «Киевская мысль» поддержала войну, и потому Троцкому приходилось быть очень внимательным в своих статьях, чтобы не рассориться с газетой. Киевский редактор охотно печатал разоблачения немецкого империализма, присланные парижским корреспондентом, но не приветствовал, когда тот принимался критиковать Антанту. Троцкий имел возможность говорить своим читателям в России лишь половину увиденной им правды, ту половину, которая невзначай совпала с официальной политикой Российского государства. От случая к случаю он пробовал писать в такой манере, чтобы проницательный читатель мог догадаться о том, что было оставлено обозревателем между строк. Автора Циммервальдского манифеста это более чем стесняло, и потому он все чаще ограничивался репортажами и чисто военными обзорами.

Человек, бросивший из Циммервальда вызов сильным мира сего, человек, чей манифест прогремел по всей Европе, не пренебрегал черной работой журналиста. Он ездил на юг Франции и в порты Ла-Манша, чтобы набраться впечатлений и узнать о настроениях за линией фронта. Как и во время Балканских войн, он посещал госпитали, где разговаривал с ранеными, и смешивался с французскими и британскими солдатами в кафе и на рынках маленьких французских городков. С неослабевающим любопытством он выслушивал душераздирающие истории беженцев: бельгийцев, французов и сербов, — и целые блокноты исписывал их рассказами. Вернувшись в Париж, он прочитывал штук по двадцать европейских газет в день, сидя в кафе «Ротонда», где почти в любое время суток можно было найти Мартова. Из «Ротонды» он бежал в библиотеку, изучал там серьезные военные газеты и другую литературу, французскую, английскую, итальянскую, немецкую, австрийскую, швейцарскую. В поездках и литературных занятиях он находил отдых, они готовили его для грандиозного труда, лежавшего впереди. Как историку Римской империи Гиббону оказался небесполезным опыт, полученный им в роли капитана хемпширских гренадер, так опыт добросовестного военного корреспондента однажды пригодится основателю Красной армии.

Военная корреспонденция Троцкого, переизданная в «Сочинениях», оказалась в полнейшем забвении после его политического заката, однако же вместе с его работами в годы Гражданской войны она должна была обеспечить ему почетное место в истории военной мысли. Как почти все марксисты, которые серьезно погружались в военную тематику, он поддался сильному влиянию классических стратегических концепций Клаузевица. Хотя Троцкий был дилетантом в этих вопросах, он обладал тем преимуществом перед тогдашними военными специалистами, как последователями Клаузевица, так и его противниками, что за дымом стрельбы он видел соперничество экономических сил и политических режимов, а также то, что он яснее представлял себе моральное состояние воюющих народов.

Еще с первых недель военных действий он предсказывал, воп-реки господствовавшему среди специалистов мнению, затяжную и кровавую окопную войну и высмеивал немецких эпигонов Клаузевица, возлагавших большие надежды на наступательную силу своей армии. Однако он не разделял характерные