Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

Он въехал в Испанию, надеясь перебраться оттуда в Италию и Швейцарию — итальянские друзья все еще добивались для него разрешения на въезд. Но, выдворяя Троцкого из Франции, французские власти предупредили испанскую полицию о том, что к ним в страну проник «опасный анархист». Один день Троцкий провел в гостинице Сан-Себастьяна и с печальной иронией созерцал там картину «La Muerte del pecador» («Смерть грешника»), висевшую над кроватью. Оттуда он отправился в Мадрид и, в ожидании вестей из Италии, десять дней слонялся без дела, смешиваясь с веселой и шумной толпой, наблюдая за красочными торжествами и делая заметки. Он не говорил по-испански и никого не знал в Мадриде, кроме одного французского социалиста, управляющего в испанском отделении французской страховой компании. 7 ноября — через год в этот самый день он возглавит большевистское восстание — Троцкий провел в музее Прадо и бегло записал в блокноте размышления о «вечном» элементе испанской классической живописи, противопоставив ему не столь величественную, но задушевную и утонченную притягательность французского импрессионизма.

Через два дня во время спортивного мероприятия его заметили и арестовали полицейские агенты. Боясь, что испанская полиция может посадить его на корабль и отправить в Россию, он стал рассылать налево и направо письма и телеграммы с протестами. В письме к испанскому министру внутренних дел он с обычной цветистостью и сарказмом объяснял, что не знает испанского языка, не знаком ни с единым гражданином Испании, не напечатал ни строчки по-испански и ходил только по музеям да церквам. Единственная причина его ареста, как ее представил Троцкому шеф мадридской полиции, заключалась в том, что «у него чересчур передовые для Испании взгляды». Социалистическая и республиканская пресса шумно потребовала его освобождения. Через три дня Троцкого под конвоем отправили в Кадис. Там ему разрешили остаться под умеренным полицейским надзором и дожидаться прибытия первого же корабля, на котором ему придется покинуть Испанию186.

В Кадисе Троцкий провел шесть недель, бомбардируя испанское правительство протестами и убивая время в компании полицейского агента в ветхой библиотеке, где в такой тишине, что «можно было слышать, как книжный червь проедает свои фолианты», погрузился в старые французские и английские книги. Он делал заметки и выписывал выдержки об испанских революциях и контрреволюциях, о том, как они сказывались на корриде, об испанском либерализме и об интригах великих держав на Пиренейском полуострове187. Наконец в порт Кадиса зашел корабль, направлявшийся на Кубу. Троцкий запротестовал и отказался сесть на корабль и после некоторого тревожного ожидания получил разрешение дожидаться прибытия корабля, идущего в США. Итальянские друзья написали ему, что надеются вскоре добыть для него визы в Италию и Швейцарию. «Когда я уже в Кадисе, — наметил он, — вся Европа повернулась против меня». 20 декабря под присмотром полиции ему позволили уехать в Барселону, куда из Парижа прибыли его жена и двое сыновей. Из Барселоны он вместе с семьей сел на ветхий испанский корабль, битком набитый богатыми дезертирами и нищими «персонами нон грата» из всех европейских стран. По крайней мере, нейтральный флаг корабля хоть как-то защищал от немецких подводных лодок. Накануне Нового года корабль миновал Гибралтар.

«В последний раз, — написал Троцкий Альфреду Росмеру, — я бросаю взгляд на старую каналью Европу».

Холодным и дождливым воскресным утром 13 января 1917 года Троцкий высадился в нью-йоркской гавани. Колония российских социалистов с энтузиазмом приветствовала автора Циммервальдского манифеста. Речам и овациям не было конца.

У Троцкого был «изможденный вид, он постарел, в лице читалась усталость», — рассказывает русский американец и коммунист М. Ольгин, который приезжал к нему в Вену за пять лет до того. «Разговор вертелся вокруг провала международного социализма», что было также темой лекций, с которыми вскоре после прибытия Троцкий начал выступать перед русскими, финскими, латвийскими, немецкими и еврейскими социалистами в Нью-Йорке, Филадельфии и других городах.

Семья обосновалась в Бронксе, сняв жилье (за восемнадцать долларов в месяц) на 164-й улице. В дешевой квартирке Троцких ждала непривычная роскошь: впервые в жизни у будущего вождя революции был собственный домашний телефон. В воспоминаниях разных американцев содержатся живописные зарисовки из жизни Троцкого в Нью-Йорке: один вспоминает его голодающим портным, другой посудомойщиком в ресторане, а третий киноактером. Троцкий не признает за собой ничего подобного, да и его близкие знакомые, такие как Зив и Ольгин, не рассказывают ни о чем таком в своих мемуарах. Он зарабатывал на жизнь лекциями и журналистикой188.

В Нью-Йорке русские эмигранты издавали газету «Новый мир», в редколлегию которой входили Бухарин, Коллонтай и Володарский. Троцкий сразу же стал главным столпом газеты. Впервые он так тесно сотрудничал с большевистской группой. Бухарин жил в Вене в то время, когда Троцкий издавал венскую «Правду», но острая борьба фракций не давала им сойтись. А теперь между ними завязалась дружба, которой суждено будет прерваться, хотя и не до конца, лишь через восемь лет, когда Бухарин станет сподвижником Сталина. Коллонтай из меньшевички превратилась в одну из самых фанатичных ленинисток. Володарского, называвшего себя «американским рабочим по происхождению и образу жизни», тоже очень привлекал большевизм — этот русский американец привнесет в большевистскую революцию нечто от американской энергичности и порядка. Какое-то время Троцкий отождествлял себя с этим кружком, хотя еще и не с большевистской партией в целом.

Во время пребывания в Соединенных Штатах, которое продолжалось немногим более двух месяцев, Троцкий едва успел познакомиться с жизнью американцев и, как он сам говорит, «только одним глазом заглянул внутрь кузницы, где будет выковываться судьба человечества». Нью-Йорк завораживал его и очаровывал как статистическое доказательство благосостояния США, которое быстро росло с началом войны. Но умом и сердцем он оставался со Старым Светом. «Величайший по значению экономический факт, — сказал он, выступая на митинге, — состоит в том, что Европа разоряется в самых основах своего хозяйства, тогда как Америка обогащается. И, глядя с завистью на Нью-Йорк, я, еще не переставший чувствовать себя европейцем, с тревогой спрашиваю себя: выдержит ли Европа? Не превратится ли она в кладбище? И не перенесется ли центр экономической и культурной тяжести мира сюда, в Америку?»189 И тогда, и в течение последующей жизни он мечтал, что США внесут огромный и неповторимый вклад в марксизм и социализм, который превзойдет своим масштабом и наступательной энергией тот, что Америка уже внесла и продолжает вносить в развитие капитализма. Но пока американская социалистическая партия казалась ему узкой, нерешительной, до нелепости местнической, а управляли ею замысловатые социалистические «разновидности мистера Бэббита, дополняющего свои коммерческие дела вялыми