Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

воскресными размышлениями о будущности человечества». К примеру, «Бэббитом всех Бэббитов», говорил он, «является Хилквит, идеальный социалистический вождь преуспевающих зубных врачей». Единственным исключением он считал Юджина Дебса, первопроходца и мученика, который хотя и был плохим марксистом, но горел «непотухающим внутренним огоньком социалистического идеализма... При встречах он обнимал и целовал меня»190.

В середине марта 1917 года пришли первые сбивчивые новости о «беспорядках» в российской столице. Из-за перебоев телеграфной связи агентства продолжали сообщать о «хлебных бунтах». Но уже 13 марта Троцкий писал в «Новом мире»: «Мы являемся свидетелями начала второй русской революции. Будем надеяться, что многие из нас станут ее участниками». Лихорадочное возбуждение охватило русскую колонию, митинги шли без остановки. «И Троцкий на всех, естественно, был гвоздем собрания, — писал д-р Зив, меньшевик и «социал-патриот». — Митинг иногда оттягивался на несколько часов, потому что Троцкий, участвовавший одновременно на нескольких митингах, физически не мог поспеть всюду. Но публика терпеливо ждала его, жаждая услышать слово, бросающее свет на то грандиозное, что происходило в России». С самого начала, неодобрительно рассказывает Зив, Троцкий нападал на только что учрежденное Временное правительство князя Львова. Разве не позор, выкрикивал он на митингах, что первым революционным министром иностранных дел стал Милюков, который звал красный флаг красной тряпкой, а первым военным министром Гучков, который раболепствовал перед Столыпиным. Единственный человек с левыми взглядами в правительстве — Керенский — был просто заложником. «Что такое случилось с Троцким? Чего он хочет?» — удивленно спрашивали друзья Зива.

Как Троцкий принял революцию и чего он ждал от нее, можно понять из его статей в «Новом мире». За две недели, прошедшие между первым известием о петроградских «хлебных бунтах» и его отъездом из Нью-Йорка, он четко и исчерпывающе изложил основные идеи, о которых будет говорить в течение всего года. Когда стал известен состав правительства и когда это правительство призвало вернуться к порядку, он написал: «Могучая лавина революции в полном ходу, — никакая сила человеческая ее не остановит». Либералы боялись захлебнуться в волне народного движения, которая подняла их к вершинам власти. Поэтому они призывали считать цели революции выполненными, «как будто железная метла революции уже вымела дотла реакционную нечисть, которая скоплялась веками вокруг» царского трона. «Пласт за пластом будет теперь подниматься страна — все угнетенные, обездоленные, обобранные... Во главе народных масс России революционный пролетариат выполнит свою историческую работу: он изгонит монархическую и дворянскую реакцию из всех ее убежищ и протянет свою руку пролетариату Германии и всей Европы. Ибо нужно ликвидировать не только царизм, но и войну»191.

Троцкий обвинил первое революционное правительство в том, что оно унаследовало от царизма имперские замашки и планы относительно Балкан и Дарданелл, и с надеждой приветствовал появление Петроградского Совета, видя в нем потенциальное правительство, которое непременно должно отвоевать позиции у старой власти во главе с кадетами (конституционными демократами). Когда стало очевидно, что Совет работает под предводительством меньшевиков и его председатель Чхеидзе поддержал правительство князя Львова и одобрил его внешнюю политику, Троцкий яростно обрушился на Чхеидзе, которого еще недавно защищал от большевиков, и на Керенского, сказав, что этот «молодой саратовский адвокат... не имеет большого значения на весах революции». Меньшевики и эсеры играли на патриотических настроениях крестьян, чтобы оправдать свою позицию в поддержку войны. Но настоящее значение имеет не мнимый патриотизм, писал Троцкий, а земельный голод. Царь, помещики и буржуазия изо всех сил старались отвлечь крестьянство от аграрной революции ради империалистической войны. Задача социализма — привести крестьян из империалистической войны в аграрную революцию. «Помещичья земля, а не Константинополь!» — скажет солдат-пролетарий солдату-крестьянину»192. Для ежемесячного журнала американо-еврейских социалистов «Zukunft» Троцкий написал статью, где еще четче выразил эту мысль: «Крестьянские массы восстанут в деревнях и, не дожидаясь решения конституционного собрания, начнут изгонять крупных помещиков из их имений. Все усилия устранить классовую борьбу... не приведут ни к чему. Обыватель думает, что революция делается революционерами, которые по своему желанию могут остановить ее на любой точке»193.

Так, отделенный океаном и материком от арены действий, сквозь туман сумбурных и противоречивых известий, он ясно ухватил направление событий, сформулировал проблемы революции и без колебаний указал на тех, кого теперь считал ее врагами, пускай даже вчера они были его друзьями. Но еще оставалось ответить на вопрос: какая партия — истинная партия революции, его партия?

Однако, так прозорливо и точно нарисовав образ революции, он набросил на эту картину вуаль мечты и фантазии. В душе он лелеял надежду на общее восстание европейского пролетариата и видел в петроградском мятеже простую прелюдию к нему. На этой надежде зиждились все его идеи, она даст ему крылья, чтобы подняться на вершину, а ее крушение сломит и раздавит его. На страницах «Нового мира» мы можем увидеть, как Троцкий ведет первое из многих сражений с иллюзией. Перед самым отъездом из Нью-Йорка он попытался ответить критикам, доказывавшим, что Россию даже при правительстве князя Львова нужно защищать от вторжения кайзеровских войск. Даже в тот момент Троцкий не отказался от антивоенных взглядов:

«Русская революция [так он отвечал своим критикам] представляет неизмеримо большую опасность для Гогенцоллерна, чем аппетиты и замыслы империалистической России. Чем скорее революция сбросит с себя гучковско-милюковскую шовинистическую маску и откроет свое пролетарское лицо, тем могущественнее будет отклик, какой она встретит в Германии, тем меньше будет у Гогенцоллерна охоты и возможности душить русскую революцию, — у него будет достаточно хлопот у себя дома.

— А если немецкий пролетариат не поднимется? [спрашивает критик] Что мы будем делать тогда?

— То есть вы предполагаете, что русская революция может пройти бесследно для Германии?.. Но ведь это совершенно невероятно.

— Ну, а если все же?..

— Нам, в сущности, незачем сейчас ломать себе голову над таким невероятным предположением. Война превратила всю Европу в пороховой склад социальной революции. Русский пролетариат бросает теперь в этот пороховой склад зажженный факел. Предполагать, что этот факел не вызовет взрыва, значит мыслить наперекор законам исторической логики и психологии. Но если бы случилось невероятное, если бы консервативная социал-патриотическая организация помешала немецкому рабочему классу в ближайшую эпоху подняться против своих правящих классов, — тогда, разумеется, русский рабочий класс защищал бы революцию с оружием в руках. Революционное рабочее правительство вело бы войну против Гогенцоллерна, призывая братский немецкий пролетариат подняться против общего врага...

Дело шло бы не о «защите отечества», а о защите революции и перенесении ее на другие страны»194.

Так, каждый раз, пытаясь ответить на вопрос «Что будет, если в Германии не произойдет