Читать книгу - "Введение в социологию музыки - Теодор В. Адорно"

уплотнением общественных связей. Зависимый справляется с ситуацией социального давления, как и своего одиночества, обставляя ее как реальность своего собственного бытия: из «оставьте меня в покое» он делает что-то вроде иллюзорного приватного царства, в котором якобы может быть самим собой. Как, впрочем, позволяет ожидать отстраненность крайнего случая развлекающегося слушателя от предмета слушания, его внутреннее царство само остается совершенно пустым, абстрактным и неопределенным. Там, где эта установка радикализируется, где, как для курителя гашиша, создается искусственный рай, нарушаются могущественные табу. Однако склонность к разного рода зависимостям внутренне присуща общественным образованиям, и ее нелегко подавить. Результатом этого конфликта являются все схемы поведения, которые удовлетворяют потребность-одержимость в ослабленном виде, не нанося особого вреда господствующей трудовой морали и социализации, отсюда по крайней мере снисходительное отношение общества к потреблению алкоголя и социальная приемлемость курения. Музыкальная зависимость определенной части развлекающихся слушателей, по сути, такая же. Она основывается на технологии, и без того нагруженной аффектами. Характер этого компромисса ярче всего проявляется в поведении тех, кто работает с включенным радио. При этом такое рассеянное отношение исторически уже давно было подготовлено развлекающимся слушателем и во многом поддерживается материалом подобного слушания.

Значительное число развлекающихся слушателей подтверждает предположение, что их тип относится к пресловутому виду miscellaneous[32], выделенному американской социологией. В нем сводится к общему знаменателю нечто гетерогенное. Можно представить себе спектр, который охватывает тех, кто не может работать без вечно бубнящего радио, тех, кто за слушанием радио убивает время и скрашивает свое одиночество, тем самым теша себя иллюзией хоть какого-то соприсутствия, любителей попурри и мелодий из оперетт, тех, кто ценит музыку как средство расслабления, и, наконец, группу подлинно музыкальных людей, которую не стоит недооценивать, ибо из-за недоступности образования, музыкального в частности, а также из-за своего положения в трудовом процессе они оказались непричастны к подлинной музыке и вынуждены довольствоваться ширпотребом. Их часто встречаешь в провинции среди так называемых музыкантов из народа. Тем не менее представители типа развлекательного слушания в основном решительно пассивны и рьяно сопротивляются любому усилию, которого требует от них произведение искусства; в Вене, например, на радио десятилетиями поступают письма, в которых выражен протест против того, что в них показательно называется «опусной музыкой», и настоятельная просьба, чтобы предпочтение отдавалось музыке «хроматической» – то есть гармонике. Если культурный потребитель морщит нос от легкой музыки и придерживается невысокого мнения о слушателе, ищущем лишь развлечения, то последний считает это проблемой первого. Он является сознательным low-brow[33], который делает из нужды – своей посредственности – добродетель. Музыкальной культуре, публично отлучившей его от своего опыта, он платит тем же. Его специфический способ слушания – слушание рассеянное и расфокусированное, прерываемое, конечно, внезапными мгновениями внимания и узнавания; эта структура слушания, возможно, даже могла бы быть доступна для лабораторных экспериментов; отвечающим ее примитивности инструментом будет program analyzer[34]. Сложно отнести развлекающегося слушателя к определенной социальной группе. Слой образованных, по крайней мере в Германии, будет дистанцироваться от него по идеологическим соображениям, не имея, впрочем, каких-либо подтверждений, что большинство образованных слушает музыку как-то иначе. В Америке такого рода преграды отсутствуют, в Европе они также будут ослабевать. Можно ожидать, что некоторые социальные различия между развлекающимися слушателями проявятся в зависимости от материала, которому они отдают предпочтение. Так, скажем, молодежь вне культа джаза, возможно, наслаждается шлягерами, а сельское население взахлеб слушает народную музыку. Американский Проект исследования радио выявил таинственный факт, что произведенная культурной индустрией синтетическая музыка в стиле ковбоев и хиллбилли[35] пользуется особой любовью в местах, где действительно всё еще живут ковбои и хиллбилли. Адекватно описать развлекающегося слушателя можно только во взаимосвязи с массмедиа – радио, кино, телевидением. В психологическом плане ему свойственна слабость «Я»[36]: гость радиопередач, он восторженно аплодирует по световому сигналу, побуждающему его так реагировать. Критиковать музыку ему не свойственно так же, как и прилагать усилие к ее восприятию. Скептически он относится лишь к тому, что понуждает его к саморефлексии; он не против, чтобы его оценивали как клиента; он – упрямый приверженец фасада того общества, которое усмехается над ним с обложек иллюстрированных журналов. Не обладая политической идентичностью, он как в музыкальном плане, так и в реальности подстраивается под любую власть, которая не наносит заметного вреда его потребительским стандартам.

Наконец, стоит сказать пару слов о типе музыкально равнодушном, немузыкальном и антимузыкальном, если их вообще можно объединить в один тип. В данном случае речь идет не об отсутствии естественных задатков, как пытается убедить буржуазное convenu[37], но о процессах, произошедших в раннем детстве. Рискнем высказать гипотезу, что в этот период на данный тип негативно повлиял крайне жесткий авторитет. Дети особенно строгих отцов часто оказываются неспособными даже выучиться чтению нот – а это, кстати, является сегодня основой всякого достойного музыкального образования. Этот тип отличается утрированным, можно сказать, патологически реалистическим складом; я наблюдал его среди людей, чрезвычайно одаренных технически. Неудивительно, если мы обнаружим его в группах, в силу образованности и экономического положения отлученных от буржуазной культуры, в чем выразится и реакция на расчеловечение, и в то же время его закрепление. Какое социальное значение имеет невосприимчивость к искусству в узком и широком смысле, пока не исследовано; здесь было бы чему поучиться.

Неверные интерпретации набросанной мной типологии могут вызвать неприятие того, что я говорю. В мои намерения не входило ни оскорбить тех, кто узнал себя в негативно описанных типах, ни исказить образ реальности, вынеся приговор о состоянии мира на основе зыбкого состояния музыкального слушания сегодня. Мнение, что люди существуют для того, чтобы правильно слушать музыку, было бы гротескным эхом эстетизма, как и, наоборот, тезис о том, что музыка существует для людей, лишь способствует, под видом гуманизма, ложному мышлению, представляющему всё сущее лишь средством для чего-то другого и, лишая предмет достоинства быть истинным, наносит удар и по тем самым людям, которым оно потакает. Господствующее состояние, которое обнаруживает данная типология, не является виной тех, кто слушает так, а не иначе, и даже виной системы культурной индустрии, проникающей в их сознание, чтобы получить из него наибольшую выгоду, но вызвано такими глубинными общественными явлениями, как разделение духовного и телесного труда, высокого и низкого искусства, далее – поверхностным государственным образованием и, наконец, тем, что правильное сознание невозможно в ложном мире и что общественные способы реагирования на музыку пребывают во власти ложного сознания. В этом наброске уделяется совсем немного внимания социальным различиям. Разобранные типы или многие из них, говоря языком social