Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

мурашки пошли по затылку. Полжизни я оцениваю часы, которые время меряют. А эти его замедляли.

— Часы — на Большие торги, в тридцатую ночь, — сказала Надежда Аркадьевна уже у помоста, перехватив мой взгляд.

А у меня застряло «постареешь». На сколько — плашка не говорила.

К столу «Ладьи» подошёл Гладких. Загар на нём был тот же, что на фотографии в новостях, где он держал на ладони мои часы: ровный, заграничный, и это в ноябре. Зуб дёрнуло так, что я стиснул челюсти, и от этого стало только хуже. Гладких меня не видел. Он смеялся с кем-то из своих.

Лестница на галерею начиналась тут же, у помоста. Гостю место наверху, да и мне оттуда было виднее. Надежда Аркадьевна направилась к кафедре, а я поднялся по лестнице и встал у перил. Зал открылся весь: столы, лампы, кучки людей со значками, табло.

Надежда Аркадьевна поднялась на кафедру, и зал затих, будто она выключила звук.

— Последний лот ночи, — сказала она. — Вторая цена — шесть очков. Верхняя ставка не решает, слово за продавцом. Называете цену и того, кто получит вещь. Продаёт Шумилов.

Над помостом повисла плашка — огромная, на весь зал, её можно было читать из любого угла:

Предмет: цилиндр фонографа.

Свойства предмета

Что делает: минуту в сутки позволяет говорить любым голосом.

Зарок: только правду. Солжёшь — цилиндр замолчит навсегда.

Вторая цена: 6 очков.

Именной курс: 22 очка.

Шумилов оказался плотным мужиком в свитере с оленями. Он стоял у помоста, вытирал лоб и поглядывал на табло, где у него значилось «Шумилов — 180». В первом ряду сидел старик в шарфе, намотанном до самого подбородка, с блокнотом на колене. Рядом с ним — женщина лет сорока.

Помощник в чёрном поднёс к первому ряду восковой тёмно-коричневый цилиндр в картонном футляре и кивнул старику: можно. Тот взял его обеими руками — и над ними повисло в воздухе бледное «22». Пробовать он не стал, только держал его, пока помощник не протянул руку, да и тогда отдал не сразу. Цилиндр унесли на помост.

Прямо подо мной, за столом Медного квадрата, двое седых переговаривались вполголоса, и в тишине наверх долетало каждое слово.

— Шесть очков за голос, — сказал один.

— Мелочь, — согласился второй. — Пусть «Ладья» берёт, она всё подряд скупает.

Про двадцать два не сказал никто — ни про строку на плашке, ни про число над руками старика. Странно, отметил я.

Женщина рядом со стариком первой назвала ставку:

— Восемьдесят пять тысяч рублей. Получатель — мой отец.

— Девяносто, — предложил Гладких. — Для нашего клиента.

«Для нашего клиента» я в ГАДе слышал через день. Так говорили, когда вещь брали под перепродажу, а клиента ещё в глаза не видели.

Дочь старика подняла ставку:

— Девяносто восемь. Это всё, что у меня есть.

Все посмотрели на Гладких, а тот пожал плечами.

— Девяносто тысяч — и всё, — отрезал он. — Выше клиент не пойдёт.

— Меньше ста не отдам. — Шумилов стоял на своём. — Мне за него и без торгов больше дадут. Не будет ста тысяч рублей — снимаю лот.

Старик что-то написал в блокноте и подвинул его дочери. Она даже не взглянула на запись, а смотрела на Шумилова, как смотрят на врача, который выходит из операционной.

Я не сводил глаз со старика. Пока шёл торг, он не произнёс ни слова, только писал. Похоже, говорить он не мог, а цилиндр, который дал бы ему голос, сейчас снимут с торгов и унесут. Дочери не хватало двух тысяч, и две тысячи лежали у меня в левом кармане — моя пломба.

А над руками старика, когда он взял цилиндр, висело «22» — не вторая цена, шесть, а весь именной курс. С Денисом так и вышло: над его рукой висело шестнадцать, и мне пришло шестнадцать очков.

С галереи говорить нельзя, это мне сказали ещё в приёмной. Но новенького на первый раз, пожалуй, только отчитают. Зато с моими двумя тысячами старик заговорит, а я проверю, получит ли Шумилов двадцать два очка.

Я подался к перилам.

— Две тысячи ей добавлю я! — вмешался я с галереи. — Будет вам сто тысяч.

Голос у меня поставленный. Зал обернулся весь.

Дочь вскочила раньше, чем обернулись последние.

— Беру ваши две! — Она смотрела прямо на меня снизу. — Сто тысяч! Получатель — мой отец.

Надежда Аркадьевна подняла глаза на галерею и промолчала.

Гладких чуть заметно кивнул Шумилову. Такой кивок я знал по ГАДу: сними лот — потом заберём частно, и ссориться с нами не придётся. Шумилов молчал и смотрел не на дочь, а на стол «Ладьи».

— Отдадите отцу — получите двадцать два очка, а не шесть! — крикнул я Шумилову.

— С чего он взял? — спросил кто-то внизу.

— На галерее молчат, Максим, — ледяным голосом предупредила с кафедры Надежда Аркадьевна.

Гладких поднял голову к галерее. Он меня узнал: дежурная улыбка на секунду погасла — и включилась снова, как вывеска с плохим контактом.

Я свернул двухтысячную трубочкой и бросил через перила. Дочь подбежала под галерею и поймала купюру обеими руками.

— Сто тысяч рублей, — объявила Надежда Аркадьевна. — Принято.

Шумилов посмотрел на табло, потом на старика с пустыми руками. Помялся, вытер лоб.

— Продано за сто, — решился он. — Её отцу.

Надежда Аркадьевна ударила своим молотком, не тем, что в футляре, сухо и коротко. Помощник отнёс цилиндр в первый ряд, а дочь к тому времени уже вернулась к отцу.

Старик размотал шарф и поднёс цилиндр к губам.

— Дочка… — сказал он чужим голосом, гладким и густым, как у диктора из старого радиоприёмника.

Старик осёкся и тронул горло свободной рукой. Такой голос ему был не нужен. Он сглотнул и заговорил снова — хрипловато, по-стариковски. Дочь вздрогнула, и я понял: это его собственный голос.

— Дочка, я же тебе писал, что не надо, — выговорил старик медленно, будто пробовал каждое слово. — Спасибо, родная.

Он опустил цилиндр и прижал дочь к себе. Она уткнулась ему в плечо. Зал молчал, даже за столом «Ладьи» никто не шевельнулся.

Над помостом, оказывается, уже висела строка: «Передача состоялась. Провёл: Шумилов. +22». На табло у Шумилова сто восемьдесят сменилось на двести два.

— Двадцать два! — Шумилов поднял к галерее сияющие глаза.