Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

— Уши-то до сих пор красные, как у пионера, которого за школой с сигаретой застукали!

Денис вылез из-под мойки, сел прямо на пол, взял «Паркер» и посмотрел на меня.

— Макс, это жульничество или чудо? — спросил он.

— Чудо, — ответил я. — За двадцать тысяч.

Он посмотрел на «Паркер», потом снова на меня и потёр ладонь с синей полосой. Улыбка у него была уже во всю бороду.

— Мне годами подсовывают лишнее. Годами! — воскликнул он. — А сегодня сам чуть не подсунул — и ручка меня же и сдала. Переживу. Зато теперь Виталик про свой смеситель ещё до полочки расколется. Давай чек. Пока я не передумал.

— Макс, он правда двадцать тысяч переводит? — спросила Лариса из телефона. — Или это тоже часть номера?

— Правда, — подтвердил я. — Двадцать, как я и оценил.

Лариса долго смотрела на «Паркер» в руке Дениса, потом перевела взгляд на свой калькулятор.

— Разбираться в этом не буду, — отрезала она. — И знать не хочу. Мне касса нужна, а не фокусы.

Чек я выписал ручкой на верёвочке: «Ручка перьевая Parker Duofold, клип заменён — 20 000 ₽». Про клип Денис не спрашивал, а я всё равно пишу: кто про изъян знает и молчит до оплаты, тот и есть Виталик. Денис расписался «Паркером» — уже своим — и перевёл деньги на карту магазина. Сразу перед глазами повисло:

«Паркер» — Кочетову. +16 очков тебе. Твой счёт: 16 очков.

Ступень первая — оттиск: «Паркер». Следующая — на 40 очках.

— Деньги пришли, — сказала Лариса. — Две тысячи твои. Возьми из кассы, утром отмечу.

Я взял свои две тысячи, а Денису отсчитал тысячу за мойку. На пломбу мне хватало. Зуб ныл, как прежде, — зубу всё равно, сколько у тебя денег. Но теперь у этого нытья появился срок: до пломбы. Лариса попрощалась и отключилась. Денис уже стоял в дверях с ящиком.

— Завтра Виталик у меня этим «Паркером» заказ подпишет! — крикнул он с крыльца на всю Ильича, до самой заводской проходной. — А до подписи прочитаем, что под заказом проступит!

«Ларгус» чихнул и уехал. Про оттиск я не сказал Денису ни слова. Ларисе тоже. Сначала хотел сам проверить, остался ли оттиск без «Паркера».

Лампа в витрине горела. Я покосился на неё, взял свою изгрызенную шариковую и на чистом листе акта нарочно написал: «Все поручения выполнены».

Проступило: «Лампу в витрине не выключил, хотя Лариса просила».

Оттиск работает.

Я повертел ручку перед глазами. Над ней не повисло ни плашки, ни числа. Обычная пластиковая ручка за двадцать рублей, с изгрызенным колпачком: волшебной она не стала. «Паркер» стоил в тысячу раз дороже шариковой, а в моей руке обе делали одно и то же.

Кто теперь сдаст мне вещь и нарочно умолчит про изъян — про чужой клип или про мельхиор вместо «бабкиного серебра», — у того утаённое проступит на бланке его же почерком. Это уже будет не моё слово против его слова, а улика.

Все признания — про лампу, про вмятину внизу левой стенки и про «Юбилейное» — я своей рукой свёл в один акт. Акт оставил неподписанным. Утром сначала покажу Ларисе все строки. Зарок теперь мой, и нарушать его на первом же листе я не собирался.

До утра было далеко, и я открыл новости. Второй строкой в ленте шло фото: человек держал на ладони карманные часы. Загар у него был явно не уральский.

Часы я узнал раньше, чем его.

Под фото стояло: московский аукционный дом «Ладья» открывает в Екатеринбурге дневной филиал, главный эксперт — Станислав Гладких. «Дневной» — будто бывает ночной.

Семь лет я работал экспертом в Горнозаводском аукционном доме, сокращённо ГАД. Пять лет назад к нам пришли эти самые часы. Я снял циферблат и нашёл под ним процарапанную подпись мастера, которую до меня пропустили трое. Написал заключение.

В каталоге автором заключения стоял Станислав Гладких, заведующий экспертным отделом. Его позвали на телевидение рассказывать, как он нашёл подпись. Часы продали за девять миллионов рублей. Мне выплатили обычную ставку, как за чайный сервиз. Я попытался постоять за себя, но мне по-отечески объяснили: хочешь работать дальше — успокойся. Я уволился. Гладких мне и слова поперёк не сказал, зато позаботился, чтобы в серьёзные места меня не брали. Взяла меня тогда Лариса — ночным приёмщиком, без лишних вопросов. А через месяц я встретил его на выставке и сам, первым, протянул ему руку. И это бесит меня больше всего.

— Сволочь, — сказал я вслух.

Холодильник согласился и загудел. «Бирюса» стояла в подсобке с тех времён, когда комиссионкой заведовала ещё Ларисина мама, и гудела, когда хотела вставить слово. Я стукнул её по правой стенке.

Интересно, что проступило бы в договоре на те часы, начни Гладких заполнять его «Паркером». И впервые за пять лет, думая о Гладких, я почувствовал не злость, а азарт.

Своё дело я за эти пять лет прикидывал не раз: оценка, свои торги, моя фамилия под каждым заключением. И каждый раз упирался в одно. Торги живут тем, что к ним несут, а человеку без имени несут разве что хрусталь из серванта. Хорошие вещи идут туда, где фамилия уже есть.

— Слышь, «Бирюса». — Я похлопал её по боку, теперь уже ласково. — Чудо-то не в ручке. Чудо — во мне. И его никто своим именем не подпишет!

«Бирюса» промолчала. Кажется, завидовала.

* * *

В три часа ночи «Бирюса» опять загудела. Я стукнул её по правой стенке — аккуратно, чтобы в акте потом нечего было проявлять. Она затихла.

Лампа в витрине так и горела — та самая, из акта. Я щёлкнул выключателем. Витрина потемнела, горела только лампа над кассой. В чёрном стекле, как всегда, отразились стойка, вешалка с дублёнками и я сам.

Только за отражением была не улица. Ни фонаря у остановки, ни дома напротив. От витрины уходил коридор — через тротуар, через дорогу и дальше, за ту сторону Ильича. Доски пола, тёплые жёлтые лампы под потолком. Коридор казался бесконечным.

Я снова включил лампу в витрине — коридор пропал: в стекле стойка, дублёнки, я. Выключил её — коридор вернулся. И начинался он теперь не на улице за стеклом, а прямо в витрине, сразу за её внутренней створкой, той, что выходит в зал.

Створка витрины, которую я сам