Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

буквами, как расписание на вокзале. Первой строкой шло «Ладья (Гладких) — 2 418». Фамилию я прочитал раньше, чем слово «Ладья», глаз зацепился за неё сам. Второй строкой — «Ветров — 1 973». Ниже тянулись фамилии с трёхзначными числами, десятка три.

Фамилию с числом я полтора часа назад уже видел у себя перед глазами: «„Паркер“ — Кочетову. +16 очков тебе». Ручку купил Денис, а очки пришли мне. Похоже, и здесь счёт идёт в очках, а очки получает тот, кто провёл сделку.

— А молоток в футляре — тоже лот? — спросил я.

— Это не лот, — ответила Надежда Аркадьевна. — Кто к концу тридцатой ночи будет на табло первым, тому и достанется Молоток, а с ним и право открыть свои торги, под своим именем. Через тридцать ночей Аукцион уйдёт из города, а у дверей того, кто взял Молоток, торги будут идти весь год. И вещи с плашками весь год будут тянуться к нему сами.

— Сами — это как? — спросил я.

— Человек уверен, что просто зашёл по пути. — Она чуть пожала плечом. — Продаёт там кто хочет, очки пишутся тому, кто провёл сделку. А хозяину торгов — комиссия. Рублями.

Я пятый ноябрь сижу ночью за стойкой, и каждый ноябрь к нам несут вещи люди, которым до Ильича ехать через весь город, с Химмаша, с Ботаники. У одного в скупке перерыв, другому знакомый посоветовал, третий засмотрелся на самовар в витрине. Каждый случай обыкновенный, а вместе их многовато. Если Надежда Аркадьевна о том же, то к хозяину Молотка так будут нести весь год, и лучшие вещи города пойдут не туда, где уже есть фамилия, а к его дверям.

Тридцать ночей, значит, тут не ярмарка, а забег.

Надежда Аркадьевна пошла через зал к помосту, а я свернул к столам. Лоты на них лежали, как у нас в ГАДе на предпросмотре, и над каждым висела плашка. Я шёл по проходу и смотрел во все глаза.

У стола впереди помощник в чёрном кивнул толстяку с медным квадратом на лацкане. Толстяк снял ботинки, натянул прямо на носки старые чёрные калоши с малиновой байкой внутри — у деда такие стояли в прихожей — и, кряхтя, влез на табурет у оцинкованной ванны с водой. В таких бабушки стирали бельё. Такие ванны я принимал на комиссию раз пять и знаю, что дно у них плоское и больше там ничего нет.

Толстяк шагнул с табурета — и встал на воду. Вода под калошей прогнулась, как батут, и подкинула его вверх. Он охнул, взмахнул руками и запрыгал по ванне. Вода пружинила под калошами, от каждого шага разбегались круги, а он подлетал всё выше, и лицо у него было как у мальчишки на ярмарке. На третьем прыжке калоша ушла вбок, и он сел прямо в ванну. Вода взметнулась через край, окатила помощника и пол на метр вокруг. Толстяк застрял: колени у подбородка, калоши торчат над бортом.

Что он сказал, я пересказывать не буду. Судя по словам, малиновые пиджаки в девяностые выражались точно так же. Помощник выслушал всё до конца, не моргнув, и пошёл за тряпкой.

Я стоял с открытым ртом. Всю жизнь я в любой вещи ищу подделку. Тут искать было негде. Дно ванны я видел сквозь воду до последней вмятины, толстяка — со всех сторон. Ни стекла, ни лески, ни подставки. Когда рот у меня наконец закрылся, первой мыслью было: почём?

Толстяка вытаскивали за локти двое седых с такими же медными квадратами на лацканах. Сытые, в добротных пиджаках, они смотрели вокруг так, будто им здесь все что-то должны. Калоши чавкали.

У стены, за столом попроще, держались парни с тремя полосками на значках, как на спортивном костюме. В кожанках поверх олимпиек они смахивали на перекупщиков, а значок, похоже, подбирали под гардероб. Один, со жвачкой за щекой, потянулся к серебряной табакерке на соседнем столе. Другой помощник в чёрном просто на него посмотрел, и парень убрал руку в карман, будто и не тянулся. Вещи здесь трогали только с кивка людей в чёрном.

— За сколько табакерка уйдёт? — спросил кто-то у стола рядом.

— Тысяч за двести, если Медный квадрат не упрётся, — ответил ему сосед и кивнул на седых с медными значками. — А очков даст двадцать пять, не больше.

Ближе к помосту за своим столом собрались одни молодые, в костюмах как влитые, с белыми шахматными ладьями на лацканах. Тут и гадать было нечего: люди «Ладьи». Люди «Ладьи» смотрели на зал, как на дешёвый лот, который берут разве что оптом.

— Дневной филиал со скупкой ставим, — говорил один другому. — Старушки тут непуганые.

— Самый голодный Дом, — буркнул кто-то за соседним столом. — Теперь и днём под себя подгребут.

Про филиал я читал ещё в новостях, а про скупку там не было ни слова. Выходит, «Ладья» пойдёт и к тем бабушкам, что носят свой хрусталь к нам на Ильича. Дом, выходит, — это стол со своим значком: Медный квадрат, полоски, «Ладья».

У соседнего стола двое гадали, что умеет кофемолка, которую Ветров со второй строки табло летом купил у какой-то вдовы на Эльмаше. Мимо этой кофемолки, говорили, прошёл весь город.

У отдельного стола я поравнялся с Надеждой Аркадьевной. Под стеклом на нём стоял берёзовый ковш с утиной головой, какие висят на стене в каждой второй бане под Сысертью. По первой цене я дал бы за него тысячи три, и то если резьба ручная. Плашка над ним:

Что делает: кто выпьет из ковша, тому до рассвета везёт — в игре, в споре, в сделке.

Зарок: раз в месяц. Выпьешь чаще — удача уйдёт из ковша.

Вторая цена: 90 очков.

Именной курс: 160 очков.

— А этот когда выставят? — поинтересовался я.

— Ковш выставят на пятую ночь, — отозвалась Надежда Аркадьевна, не сбавляя шага.

Удача до рассвета, в любой сделке! Дать Денису глотнуть перед встречей с Виталиком, и тот сам доплатит за полочку. Вот это ковшик!

У самого помоста, под стеклянным колпаком, стояли деревянные шахматные часы с двумя циферблатами и двумя кнопками, какие стояли в любом Доме пионеров. Плашка над ними:

Что делает: замедляют время, пока идёт твой ход.

Зарок: не больше часа в сутки. Пересидишь — постареешь.

Вторая цена: 400 очков.

Именной курс: 560 очков.

У меня