Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

запирал на два оборота, тихо щёлкнула и приоткрылась ко мне. С той стороны не тянуло уличным холодом. Пахло воском и деревом.

Я стоял и не дышал. На линолеум, прямо к моим ботинкам, лёг прямоугольник чужого жёлтого света.

Я должен был думать, куда ведёт коридор и что ждёт меня в конце. Но после «Паркера» думалось о другом. Если ручка подарила мне способность вытаскивать на бумагу то, что люди недоговаривают, то что же подарит место по ту сторону витрины?

Я посмотрел на часы над кассой. До девяти, когда Лариса откроет дверь своим ключом, оставалось шесть часов. На первую вылазку хватит.

Глава 2

Первым делом я убрал выручку в сейф. Не знаю, как у вас, а у меня, когда в витрине открывается коридор, которого нет в планировке дома, первая мысль — про кассу. Лариса простит мне что угодно, кроме пропавшей выручки. Входную дверь я запер на два оборота и подёргал за ручку.

Потом достал из-под стойки рулетку. Пятнадцать лет я не верю продавцу на слово и коридору верить не собирался. Витрину я мыл изнутри раз сто. От створки до наружного стекла в ней полметра, а за ним уже тротуар. Я подошёл к приоткрытой створке вплотную: в тёмном стекле коридор тянулся шагов на двадцать и упирался в дверь. Я просунул рулетку в створку и вытянул ленту во всю длину. Лента легла на доски: метр, два, три. Я прижал фиксатор, оставил рулетку у створки, отпер входную дверь и вышел на улицу.

Снаружи витрина была как витрина: тёмное стекло, подсвечники, пыльный самовар. Лента обрывалась у самого стекла, будто её отрезали по линейке. До проезжей части я насчитал семь шагов. Я зашёл обратно, запер дверь, взял рулетку и отпустил фиксатор. Лента с шелестом вернулась вся, даже тот кусок, которого снаружи не было. Она была тёплая, будто полежала на батарее. Значит, оттуда возвращаются.

В левом кармане у меня лежала синяя двухтысячная с космодромом — на пломбу. В правом — 2 820 рублей на оплату комнаты. Зуб ныл. Сердце колотилось, как в тринадцать лет на тарзанке над Шувакишем: страшно до дрожи в коленках — и всё равно прыгаешь. Я включил на телефоне запись и поставил его на стойку камерой к витрине. Если не вернусь, пусть Лариса хоть посмотрит, куда делся её ночной приёмщик. И шагнул через раму.

В коридоре было тепло, как в июле. Скрипели доски, под потолком горели жёлтые лампы. Шаги я и тут считал. На седьмом должна была начаться проезжая часть, но не началась. На двадцатом я упёрся в дверь, открыл её и прикрыл за собой.

За дверью была комната, обшитая дубом до самого потолка. Посередине стоял стол с книгой толщиной с кирпич, а за ним сидела женщина лет пятидесяти пяти в тёмном платье и сером вязаном жакете. За её спиной была вторая дверь, тоже дубовая.

Я приоткрыл дверь, через которую вошёл. Коридор никуда не делся. Горели жёлтые лампы, а в самом конце виднелась наша витрина, маленькая, как экран телефона, и в ней край стойки. Дорога назад была. Я закрыл дверь, и только тут меня проняло: целая дубовая комната, а снаружи на этом месте машины ездят.

— Новенький, — сказала женщина без всякого удивления. — Все новенькие первым делом проверяют дорогу назад.

— Те, кто собирается вернуться, — поправил я. — Доброй ночи. Беляев, Максим, ночной приёмщик комиссионки на Ильича. По всем планам у меня за витриной тротуар и остановка «Библиотека». Куда вы их дели?

— Никуда, они на месте. — Она обмакнула перо. — Руднева, Надежда Аркадьевна. Это Ночной аукцион.

Она вывела в книге «Беляев. Вход — витрина комиссионки на Ильича», и я прочитал запись вверх ногами, через стол. Потом провёл ладонью по стене. Дуб был тёплый, массив, а не шпон на ДСП. Розыгрыш? Только кто станет строить дубовую приёмную за витриной ради ночного приёмщика? Меня дешевле разыграть по телефону. Таблетки? С двух таблеток от зуба мерещится разве что, будто зуб прошёл. А он не прошёл.

Надежда Аркадьевна подняла на меня глаза от книги. Так смотрит человек, который тридцать лет проверял чужие тетради и ни разу не поставил пятёрку просто так. Про себя я сразу назвал её завучем.

— Такую книгу на одного приёмщика не заводят, — прикинул я. — Значит, такая витрина у вас не одна.

— Не одна, — подтвердила Надежда Аркадьевна. — Входы у нас через витрины обычных магазинов. Тридцать ночей в году мы стоим в городе.

— Витрину я пятый год мою, а коридор за ней вижу впервые, — заметил я. — И как раз сегодня над ручкой, которую мне сдали, повисла плашка. Коридор я увидел потому, что теперь вижу плашки?

— Да, — согласилась она. — Кто плашек не видит, тот в тёмном стекле только себя и разглядит. Таких, как вы, у нас зовут разбуженными.

— Будили меня по-всякому, — усмехнулся я. — Но перьевой ручкой впервые. А продают у вас что? И чем платят?

— Вещи вроде той ручки, которые умеют больше, чем им положено, — сказала Надежда Аркадьевна так, будто речь шла о пуговицах. — Платят деньгами, как везде. А сегодня вы гость: смотрите с галереи, молча и без ставок.

— На новом рынке я первую ночь и сам только смотрю, — ответил я. — Сначала узнаёшь, почём тут хлеб, а торгуешься потом.

Она закрыла книгу и встала. На поясе у неё звякнула связка латунных ключей — громко и тяжело. Во сне ключи так не звенят.

Надежда Аркадьевна открыла вторую дубовую дверь, и у меня перехватило дыхание от увиденного. За дверью был зал, в котором поместились бы три наших Дворца культуры вместе с парковкой.

Потолка я не нашёл. Колонны уходили вверх, в тёплую темноту. Внизу рядами стояли длинные столы, над каждым горела лампа под зелёным абажуром, как в читальном зале Белинки, только столов было не двадцать, а под сотню. Над залом полукругом шла галерея с резными перилами. Пахло воском, деревом и деньгами — новыми банковскими пачками.

В дальнем конце поднимался помост с кафедрой, а над ней, в стеклянном футляре, висел деревянный молоток с латунным ободком, на вид самый обыкновенный. Выставили его так, как в музее выставляют главную вещь зала, отдельно и под своим светом.

Справа от помоста всю стену занимало чёрное табло с белыми