Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

лампы, подсвечники из витрины. Шестьдесят тысяч наличными, я два раза пересчитала. Полки пустые, подчистую.

— Тот хрусталь, который мы четыре года не могли продать? — уточнил я.

— Свой, выкупленный. И три уценки, — подтвердила Лариса.

Лариса помолчала. В трубке щёлкал калькулятор.

— Я сначала обрадовалась. — Она вздохнула. — Шестьдесят — за то, что я и за тридцать отдать не могла. А потом он попросил самовар.

— Какой самовар? — спросил я.

— Из витрины. Мамин. — Голос у неё стал на полтона ниже. — Мамин. Не продаётся. Я так ему и сказала. А он мне: «Услышал вас, вернёмся к вопросу». Макс, это что значит — «вернёмся к вопросу»?

— Это значит, что вернётся, — пояснил я.

— Мне касса нужна, — призналась Лариса. — Касса, понимаешь? Мне к тридцатому четыреста тысяч отдать — за аренду и по кредиту. А от этих денег мне почему-то не по себе. Москва за так не платит.

— Не платит, — отозвался я.

— И про тебя спрашивал: кто у меня по ночам сидит, — добавила Лариса. — Я сказала: сидит, кто надо.

И положила трубку.

Этот хрусталь я четыре года переставлял с полки на полку. За всё, что забрал Кирилл, никто не дал бы шестидесяти тысяч. Московский дом, где лоты идут на миллионы, не поедет на Уралмаш за сервизом «Мадонна». Когда скупщик берёт у тебя всё оптом не глядя, ему не нужен твой товар. Ему нужно, чтобы ты привыкла брать у него деньги. А когда привыкнешь, он вернётся за тем, что ему действительно нужно, — за самоваром.

Вчера ночью Гладких узнал меня на галерее. Сегодня днём «Ладья» пришла в мой магазин. Совпадения, конечно, бывают. Только за пятнадцать лет в оценке я их видел меньше, чем подделок. И зачем Кириллу знать, кто у Ларисы сидит по ночам?

* * *

В одиннадцать я пришёл на смену и не узнал магазин.

Где три года стоял сервиз «Мадонна», в пыли остались чистые круги от тарелок. Книжная полка оголилась до фанеры. Дублёнки на вешалке Кирилл не тронул. Магазин стал похож на квартиру, из которой хозяева съехали и забыли в прихожей пальто.

Витрина тоже опустела. Подсвечников не было. На полке, в самом углу, стоял один самовар — пузатый, латунный, серый от пыли.

Я щёлкнул выключателем лампы в витрине. Стекло потемнело, в нём, как вчера, открылся коридор с жёлтыми лампами. Только на коридор я в этот раз не смотрел.

Над самоваром висела плашка.

Прозрачный прямоугольник, развёрнутый не к улице, а внутрь магазина — к стойке, к тому, кто за ней стоит. Вчера я её не заметил. Вчера я смотрел в коридор, а не на полку, а самовар стоял за подсвечниками, и плашку заслоняли их рожки. Сегодня он стоял один.

Предмет: самовар.

Свойства предмета

Что делает: держит дверь для своих.

Зарок: не продавать.

Вторая цена: 30 очков.

Именной курс: 80 очков.

Я прочитал её два раза.

Тридцать очков. За пыльный самовар, мимо которого я прохожу со шваброй. Вчера Надежда Аркадьевна сказала, почему витрина пустила меня. Но не сказала, почему дверью стала именно наша витрина. А дверь всё это время держал вот он, в углу, под слоем пыли. Держит дверь. Для своих. А если продать — зарок нарушен, сила уходит, и дверь закрывается.

Кто они, эти «свои»? Я, пятый год стоящий за этой стойкой? Лариса, чей это магазин? Её мама, которая заведовала комиссионкой ещё в те времена, когда «Бирюса» была новой? Самовар мамин, Лариса сама сказала. Продавать нельзя, а именной курс — восемьдесят. Над чьей рукой повиснут эти восемьдесят, я не знал.

Зато теперь я догадывался, зачем Кириллу самовар.

«Ладья» знает, что наша витрина — дверь. Плашку с улицы не прочтёшь — значит, Кирилл читал её днём, от стойки, когда из витрины вынесли подсвечники. Выходит, он из разбуженных. Если «Ладья» купит самовар, дверь закроется. Не для «Ладьи». Для меня.

Мне стало холодно, хотя из створки тянуло июльским теплом. Холоднее, чем вчера на пороге дубовой приёмной. Двадцать одно очко, «на 40» перед глазами и Молоток в стеклянном футляре держались теперь на пыльном самоваре в углу и на Ларисином калькуляторе. А калькулятор считает в рублях, и до тридцатого ему их не хватает. Шестьдесят «Ладья» уже дала. За самовар даст больше.

Трогать самовар я не стал: держит дверь — пусть держит. Я перешагнул раму и пошёл по коридору.

* * *

— Беляев, — заявил я с порога приёмной, пока Надежда Аркадьевна не успела спросить. — Вход — витрина на Ильича.

— Помню, — кивнула она. — Вчера вы были гостем. Сегодня стоите внизу.

Она открыла Книгу не там, где вчера, а на других страницах, где записаны те, кто стоит внизу. Обмакнула перо, вывела «Беляев. Вход — витрина комиссионки на Ильича» — и замерла с пером над строкой.

— Эту витрину я вписываю сюда второй раз в жизни, — отметила она.

— А кого вы вписали в первый раз? — спросил я.

— Об этом потом, — ответила Надежда Аркадьевна.

Ключи у неё на поясе звякнули, когда она выпрямилась. Спрашивать дальше не имело смысла. Её «потом» значило «не сегодня». Кого она вписывала первым, я, кажется, догадывался: самовар-то Ларисиной мамы.

— Слушайте. — Надежда Аркадьевна загнула палец. — На полу продавец вправе спросить совета у любого, кто стоит внизу. — Загнула второй. — Каждый, кто стоит внизу, вправе задать продавцу по одному вопросу о лоте: что умеет, откуда, кто ручается. На показе и на торгах. Продавец отвечает вслух или снимает лот. — Третий палец. — Соврёт продавец в описании лота — сделку отменят, деньги вернут покупателю, очки за сделку сгорят, а в Книге отметят, что продавец солгал. Торгов сегодня нет. Лоты пятой ночи лежат на столах: их можно осмотреть и задать продавцам вопросы. А кто хочет продать без молотка, продаёт из рук в руки.

Надежда Аркадьевна снова склонилась над Книгой.

— Самовар у вас в витрине — привратник. Держит вашу дверь. Берегите его. — Она закрыла Книгу. — Внизу вас уже спрашивали.

* * *

Вчера я смотрел на зал сверху. Снизу он был другой: лампы выше, столы длиннее, люди ближе — и каждый чего-то хотел. Меня узнавали. Кто-то у стола Трёх полос сказал соседу: «Тот, с галереи. Двадцать два».

Первым подошёл