Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

Это письмо, датированное в Менене 28 июня, содержало уверения в совершенной преданности конституционной монархии и констатировало полное согласие с генералом, который приобрёл право возвышать свой голос всякий раз, когда речь шла о свободе.

Дата письма Люкнера совпадала с датой прибытия Лафайета в Париж, но события двигались быстрее курьера. Надеялись на театральный эффект, который совершенно не удался: правые вынуждены были хранить молчание, а левые получили возможность возобновить свои доносы против генералов, распространявших среди своих войск неконституционные петиции.

В подкрепление этих доносов, до тех пор остававшихся неопределёнными, Жансонне кладёт на стол председателя письмо, написанное одним офицером Северной армии, в котором бывший член Учредительного собрания Шарль Ламет обвиняется в том, что побудил свою дивизию к составлению адреса, осуждающего последние события. Напрасно Матьё Дюма восклицает, что армию дезорганизуют; донос, подписанный Жансонне, отсылается в комиссию Двенадцати[2].

На следующий день, по поводу протеста граждан Амьена против знаменитого постановления департамента Соммы, Саладен требует, чтобы два администратора, которые были делегированы к королю, были немедленно возвращены к своим обязанностям исполнительной властью, а если они замедлят подчиниться, чтобы они были объявлены недостойными доверия нации.

Правые оспаривают это предложение, обвиняя в ответ в эксцессах народные общества. Административные органы, утверждают левые, суть не что иное, как клубы, когда они выходят за пределы своих полномочий и подают петиции о предметах, их не касающихся. Следовательно, добавляют они, их заседания должны быть публичными, как и заседания собраний патриотов, на которые только что нападали!

— Необходимо безотлагательно заняться клубами, отвечает Жюэри; у якобинцев готовится новое восстание, только там заявляют, что нужно уже не частичное восстание, а восстание всеобщее. — Вы клевещете на якобинцев! — кричат слева. — Пусть Собрание занимается тем, что его касается, а не народными обществами, — добавляет Тюрио.

В этот день и в этот час Собрание было весьма немногочисленно; было воскресенье, и заседание должно было быть посвящено лишь приёму просителей. Левые, надеясь взять с бою решение, которое им дорого, настаивают, чтобы принцип публичности заседаний административных органов был немедленно декретирован.

Вопрос столь важный, столь спорный, заслуживал основательного обсуждения. Но Собрание, застигнутое врасплох, опрометчиво декретирует, что, поскольку публичность есть защита интересов народа, заседания административных органов отныне будут публичными. Затем, полагая, что проявляет беспристрастие, оно одновременно декретирует:

что министр внутренних дел явится к решётке отчитаться в том, что он сделал для исполнения закона, запрещающего местным администрациям содержать агентов при Законодательном корпусе и при короле;

что он также отчитается в исполнении закона от 29 сентября 1791 года о клубах и о нарушениях, которые могли быть совершены народными обществами.

III

Едва Собрание приняло эти последние решения, как у решётки появляется депутация, которой поручено представить ему так называемую петицию двадцати тысяч; её ведут Дюпон (де Немур) и Гийом[3], два бывших члена Учредительного собрания, имевшие мужество организовать в Париже и в департаментах всеобщий сбор подписей, призванный сплотить всех добрых граждан под знамёнами закона.

Эта знаменитая петиция содержит перечисление всех провинностей парижского муниципалитета и главнокомандующего национальной гвардией в день 20 июня; она заканчивается так:

«Подумайте, господа, сколькими способами были нарушены закон и Конституция. Подумайте о зрелище, которое Париж, место вашего пребывания и пребывания короля, явил в этот роковой день восьмидесяти трём департаментам и Европе, и посмотрите, к чему обязывают вас звание представителей нации и долг законодателей, верности которых вверен залог Конституции»[4].

Поскольку в Париже уже несколько дней знали день и час, когда будет представлена петиция двадцати тысяч, якобинцы смогли подготовить, в противовес ей и для доставления к решётке одновременно с нею, другие петиции, требовавшие роспуска штаба парижской национальной гвардии[5].

Лафайет насчитывал в этом офицерском корпусе многочисленных друзей и приверженцев, которые всей своей влиятельностью поддерживали конституционную пропаганду Гийома и Дюпона (де Немура). Поэтому, едва Собрание выслушало чтение якобинских петиций, как Тюрио бросается на трибуну и заявляет, что он в состоянии раскрыть обширный заговор, самым деятельным орудием которого является штаб.

Лакруа, Майль, Арена (с Корсики) требуют, чтобы Собрание немедленно декретировало срочность, а после срочности — принятие принципа роспуска. Другие члены левой предлагают распространить меру на штабы крупных городов: все они поражены одним и тем же первородным пороком — в их рядах состоит большое число офицеров, приверженных Конституции. После бурных прений, среди беспорядка ночного заседания, Собрание, истощённое усталостью, решает под рукоплескания трибун, что штаб национальной гвардии будет немедленно распущен в Париже и во всех городах с населением в пятьдесят тысяч душ и выше[6].

IV

2 июля министр внутренних дел Террье-Монсьель является в Собрание, чтобы подчиниться декрету, принятому накануне, и отчитаться в исполнении закона, запрещающего департаментским и муниципальным администрациям посылать делегатов к королю или в Законодательный корпус.

«Этот закон, — говорит он, — никогда не применялся; в настоящий момент Париж содержит более трёхсот делегатов, прибывших из разных частей королевства во время министерства господина Ролана и его предшественников; впрочем, поскольку директория департамента Соммы поспешила отозвать своих двух комиссаров, не было более оснований принимать меры против администраторов, столь добросовестно исполнивших предписание»[7].

— Речь уже не об этом, — восклицает Гюйтон-Морво, поддержанный Ласурсом, Камбоном, Саладеном. — Неконституционное постановление было перепечатано в Королевской типографии, которая находится в ведении министра внутренних дел. Это новое издание было в изобилии разослано по восьмидесяти двум департаментам по приказу министра. Министр несёт ответственность за эту чрезвычайную публикацию; это подстрекательство к ненависти департаментов против Парижа.

Министр отвечает, что он полагал, что, поскольку во Франции существует свобода печати, коль скоро департаментское постановление не было аннулировано как неконституционное вышестоящей властью, всякий был волен его перепечатывать.

Быть может, Террье-Монсьель несколько злоупотребил своей министерской властью и совершил неосторожность из чрезмерного усердия. С ним обращаются так, словно он виновен в преступлении против нации. Собрание принимает сторону его обвинителей; особым декретом оно поручает председателю подвергнуть Террье настоящему допросу, и тот на своей министерской скамье, кажется, сидит на скамье подсудимых. Более того, один из членов замечает, что неприлично обвиняемому сидеть, пока председатель обращается к нему от имени национального представительства, и представитель исполнительной власти вынужден стоять.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. — Национальное собрание декретом, который оно только что издало, поручает мне спросить вас, известно ли вам, по какому приказу второе издание постановления департамента Соммы было напечатано в Королевской типографии.

МИНИСТР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ. — Поскольку там печатались разные постановления, возможно, что и постановление департамента Соммы было в их числе; я не помню, были ли положительно даны приказы именно об этом.

МАЙЛЬ. — Поскольку господин министр не желает говорить нам правду, я требую, чтобы типографщик был немедленно вызван к решётке.

Собрание декретирует, что директор Королевской типографии будет вызван, и допрос продолжается.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. — Господин министр,