Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

востребована в менее масштабных начинаниях Ассоциации, вроде организации кассы взаимопомощи[1142] или разработки смет «на развитие художественной деятельности»[1143]. По мере расширения фронта активности АХРРа Модоров включался в ее деятельность на самых горячих участках. «Руководство АХРР считало меня отличным организатором и не оставляло в покое»[1144], – писал он в автобиографии. На рубеже 1924–1925 годов важнейшим проектом для ахрровцев стало создание своего издательства и Производственного бюро.

Приходу Модорова на работу в новорожденное издательство АХРР предшествовала совсем короткая история первых месяцев его существования. Сама идея – зарабатывать тиражированием художественных произведений и разного рода изданий – витала в воздухе. Летом 1924 года художники подготовили макет альбома «Новая Россия в искусстве», рассматривали вариант заключения договора с Госиздатом на выпуск серии лубков и открыток[1145]. Но явились люди, которые предложили заниматься этим на собственной базе. Сначала ахрровцы встретили инициативу нэпманов крайне настороженно, подвергнув ее экспертизе в Наркомпросе и даже в ГПУ[1146]. Поскольку ничего определенного в ответ не услышали, решили довериться владельцу фирмы «ЗиФ» Френкелю. В августе 1924 года с ним заключили договор о совместном учредительстве издательства[1147]. «Пробным камнем» должен был стать тираж репродукций с картины Бродского и альбом «Война – войне». А вскоре случилось непредвиденное: Френкель спешно эмигрировал из страны, оставив в обороте совместного предприятия немаленькие деньги – 18 тысяч золотых рублей[1148]. Хотя сумма была вполне достаточной для развития издательства, художники чувствовали себя на поле коммерции очень неуверенно. В это самое время к проекту АХРРа начал проявлять интерес Госиздат. Одновременно возникли очередные кандидаты в эксклюзивные партнеры – некие Ревис и Коханов. Они прельщали ахрровцев идеей хозяйственной независимости. Планы были поистине наполеоновские. Предполагалось с помощью сети распространителей захватить рынок сельской периферии, наполнив его агитационно-пропагандистскими материалами, лубками, открытками, календарями. Городу собирались предложить «высокохудожественные иллюстрированные альбомы» и издания для целевой аудитории: учителей, рабкоров, работников кооперации и т. д. Отдельным направлением мыслилась «возможность… художественного декоративного убранства клубов, изб-читален, Домов крестьянина и залов заседаний»[1149].

Проект издательства с самого начала воспринимался учредителями как механизм обеспечения широкой деятельности АХРРа, от него ждали быстрой отдачи. Действительность обманула ожидания. Выбранный художниками сектор был объективно одним из самых конкурентных. По данным 1923 года, только в Москве и Петрограде регистрировалось более 300 коммерческих издательств[1150]. Работа над альбомом «Война – войне» затянулась, а ее результат не принес ожидаемой прибыли. Через некоторое время президиум АХРРа обвинил деловых партнеров в том, что они опутали Ассоциацию кабальными договорами и стремились использовать ее общественную репутацию для своей наживы. Отношения с ними были разорваны, а состав правления Производбюро и издательства укрепили «наиболее выдержанными, идеологически устойчивыми ахрровцами». Доверие оказали Модорову, Н. Котову, Берингову, Белянину, Карпову, искусствоведу Николаю Щёкотову[1151]. По итогам работы в 1925 году «наиболее установившимся составом Правления <издательства> надо считать состав из тт. Вольтера, Щёкотова и Модорова»[1152], – говорилось в документе, адресованном Рабоче-крестьянской инспекции (Рабкрин) Москвы. В выборе кандидатуры Модорова, кроме известных всем деловых качеств, свою роль сыграло его заведование школой полиграфистов. Задержаться там надолго не получилось – у Модорова обострился туберкулез, и после курса санаторного лечения он решил сосредоточиться на работе в АХРРе. Тем не менее в Госиздате и в 1-й Образцовой типографии Федор Александрович оставил о себе добрую память, что пойдет на пользу Ассоциации в ее дальнейшем сотрудничестве с этими структурами.

Одна из главных задач, которую ахрровцы намеревались решать с помощью издательства, лежала в плоскости их борьбы с оппонентами. Самой организованной фракцией врагов АХРРа стал Левый фронт искусств (ЛЕФ). «Лефы» во главе с Маяковским находились на острие противостояния назревшей, как им казалось, угрозе гегемонии героических реалистов. За словами о героическом реализме лефовцы видели бытовые жанры В. Е. Маковского – эстетику прошлого века в революционных декорациях. Ахрровцы, в свою очередь, уже в середине 1924 года уверенно говорили о переломе в русском искусстве, крахе левых течений, откате от беспредметничества и стремлении «активных художественных групп к здоровым реалистическим тенденциям»[1153]. Выступая от имени Ассоциации, Григорьев отвергал связь ее художников с традицией передвижников. Он говорил, что «АХРР представляет из себя не реставрированное передвижничество, а стремится к возрождению предметного искусства»[1154]. Тем не менее формы, в которых художники АХРРа воплощали свое главное задание – создавать яркие новеллы о буднях революции, наполненные характерными приметами новой жизни, – заставляли сомневаться в уверениях подобного рода. Поиск типичного редко выводил ахрровцев за пределы известных опытов их предшественников и учителей. В погоне за социальной значимостью произведений они седлали тройку старых коней: сюжетность, ясность содержания, прозрачность замысла. Спрямляя дорогу к цели, заботились о стройной композиции, скрупулезной до мелочности проработке деталей, портретности лиц, о законченности.

В общественной дискуссии ЛЕФ вовсю использовал свой рупор – журнал с одноименным названием. АХРР, огрызаясь со страниц дружественных периодических изданий, не боялся сходиться с противниками лицом к лицу, инициативно назначая Маяковскому и его «партии» места для очередной «дуэли». Как правило, честь героических реалистов отстаивал Кацман, которого Модоров называл «наш Златоуст». Вот как описывает одно из публичных столкновений Федор Богородский: «В апреле 1925 года в большой аудитории Политехнического музея состоялся диспут „Мы и ‘Лефы’“. Уже давно назрела необходимость этого открытого боя с „Лефом“, который продолжал вести наступление на реалистическое искусство как на пережитки буржуазной идеологии. <…> Аудитория была полна той частью молодежи, которая солидаризировалась с установками „Лефа“… <…> Вечер открылся докладом Е. А. Кацмана. Надо отдать должное его смелости – выступать против „Лефа“ в аудитории, злобно настроенной по отношению к АХРР, было делом очень рискованным. Однако Кацман со всей своей прямолинейностью обрушился на „левый фронт“ как на группировку людей с чуждой пролетариату идеологией. Публика бурно реагировала на эти заявления Кацмана. В аудитории стоял непрерывный шум. Крики и смех заглушали речь докладчика. Стоило только ему произнести… АХРР, как в зале скандированно повторяли: ах, ах, ах, ах… Но вот аудитория неожиданно смолкла. В дверях показалась внушительная фигура Маяковского. Раздались аплодисменты, приветственные крики, и Маяковский медленно поднялся на эстраду. Прежде чем занять место в президиуме, Маяковский подошел к трибуне, налил воды из графина в стакан, но нечаянно залил водой листочки, где был записан доклад Кацмана. Растерявшемуся докладчику пришлось продолжить свое слово уже без написанных тезисов. Говорить ему было чрезвычайно трудно: реплики сбивали его, шум усиливался, и Кацман вынужден был скомкать свой доклад, вступив в импровизированную полемику не только с публикой, но и с Маяковским. Надо сказать, что Кацман нередко устраивал „словесную дуэль“ с Маяковским, и мы всегда слушали ее с большим интересом. Маяковский блистал необычайным остроумием, Кацман был находчив. На этот раз в полемике