Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

Жоресом, вмешалось и освободило его из балканской тюрьмы, так как Раковский также был корреспондентом жоресовской «Юма-ните» на Балканах. Перед первой Балканской войной ему позволили вернуться в Бухарест, где он стал признанным лидером румынской социалистической партии, редактором ее газеты, пропагандистом идеи балканской федерации и самым громким выразителем антимилитаризма на Балканах. В то же время он управлял семейным поместьем в Добрудже, где освободил крестьян от феодальной зависимости и пользовал их в качестве врача. Постоянно переезжая между парламентом, партийным штабом, редакциями в Бухаресте и родным поместьем, постоянно сражались против какой-нибудь несправедливости, малой или большой, он еще успевал заниматься сельским хозяйством, и часто можно было видеть, как он идет за плугом прямо во фраке, в котором только что прибыл из столицы. Именно на поле под хлопанье фрачных фалд на ветру он посвящал Троцкого в сложности румынской экономики и политики.

Во время поездки по Добрудже Троцкий близко познакомился с Доброджану Гереа, старым основоположником румынского социализма, от которого Раковский только что принял руководство партией. Гереа был обаятельной и колоритной личностью. Русский еврей по фамилии Кац, один из первых народников, он сбежал из России и поселился в Румынии, где открыл румынам их собственную историю и стал самым значительным историком Румынии, литературным критиком и вдохновителем так называемого румынского литературного возрождения. Целое поколение румынских интеллектуалов училось политически мыслить по его книге «Новое рабство», а ученики Гереа позднее возглавили и консервативную, и либеральную, и социалистическую партии. Доброджану Гереа держал ресторан на вокзале в Плоешти, который стал местом паломничества для румынских литераторов и политиков. За стойкой этого ресторана Троцкий провел немало часов, выуживая идеи у эксцентричного старого мудреца.

В конце января или начале февраля 1913 года, во время краткого пребывания Троцкого в Вене между двумя Балканскими войнами, мимо него, как тень на стене, промелькнула фигура Сталина. Довольно любопытно, что Троцкий подробно описал этот инцидент только в последний год жизни. Однажды Троцкий навещал меньшевика Скобелева, своего бывшего помощника по «Правде», которого только что избрали депутатом в Думу. Они сидели у самовара и беседовали, как вдруг из другой комнаты без стука вошел человек среднего роста, изможденный, со смуглым сероватым лицом в оспинах. Незнакомец, как будто удивленный присутствием Троцкого, на миг остановился в дверях и издал гортанное рычание, которое при желании можно было принять за приветствие. Потом он подошел к самовару с пустым стаканом в руке, налил в него чаю и вышел, не проронив ни слова. Скобелев пояснил, что это грузин по фамилии Джугашвили, который недавно вошел в большевистский ЦК и будто бы приобретает в нем некоторый вес. Троцкий, как он сам признается, сохранил яркое воспоминание об этой первой встрече с будущим противником и о тревожном впечатлении, которое Сталин тогда произвел на него. Он отметил у кавказца незаурядную, хотя и какую-то неопределенную внешность, угрюмую сосредоточенность в лице и выражение застывшей враждебности в желтых глазах. Именно из-за его молчания и странного вида эта мимолетная сцена запечатлелась в памяти Троцкого, и двадцать семь лет спустя он описывал ее не без внутреннего содрогания.

Судя по всему, описание Троцкого правдиво и вряд ли окрашено отсветами позднейших событий. Изможденный, мрачный, внутренне сосредоточенный и несколько неловкий: скорее всего, таким и был в те дни Сталин, большевик, который много лет провел в подполье, скрывался среди татар на бакинском нефтепромысле, неоднократно сидел в тюрьмах и бежал из ссылок. Да и впечатление Троцкого о застывшей враждебности во взгляде Сталина, по-видимому, обоснованно; в этой враждебности отражалось отношение члена большевистского комитета к вдохновителю Августовского блока. Сталин уже видел Троцкого на партийном съезде в Лондоне, хотя тогда Троцкий не обратил на него внимания. Сталин, конечно, вспомнил речи Троцкого против большевистских налетов и экспроприаций, в которых Сталин принимал большое участие; и еще в 1907 году в своем отчете о съезде Сталин писал о «красивой ненужности» Троцкого. Троцкий не знал, кто редактировал первое издание большевистской газеты, присвоившей название его «Правды». Сталин знал. Всего недели за две до их молчаливой встречи он назвал Троцкого в «Социал-демократе» «шумливым чемпионом с фальшивыми мускулами» и впервые поставил подпись «Сталин» под этими словами.

Рычание, которым он встретил Троцкого, как бы исторглось из подпола русской бревенчатой избы.

Глава 8

ВОЙНА И ИНТЕРНАЦИОНАЛ

Начало Первой мировой войны положило конец золотой эпохе европейского либерального капитализма, парламентаризма и реформаторского социализма, которые успели вместе расцвести почти за полвека мира, прерываемого лишь мелкими войнами в колониях и на балканской границе. Два поколения европейцев выросли с оптимистической уверенностью в том, что прогресс ушел достаточно далеко, чтобы человечество получило возможность управлять природой, изменять и совершенствовать социальную обстановку посредством дискуссий, мирных договоров и голосования. На войну начали смотреть как на варварское прошлое, к которому человечество наверняка уж больше не вернется. В целом в Европе так быстро и мощно шло накопление богатств, что складывалось впечатление, будто они гарантируют растущее процветание всех классов общества и исключают насильственное решение социальных противоречий.

Глубже всего эти иллюзии укоренились в рабочем движении, особенно во 2-м Интернационале. Интернационал унаследовал идеологию и лозунги от восстания 1848 года, от Парижской коммуны 1871 года и от подпольной борьбы немецких социалистов против Бисмарка. Лозунги и символы говорили о международной солидарности рабочих, о их непримиримой классовой борьбе, кульминацией которой должно стать свержение буржуазного правительства. В практической работе социалистические партии уже давно отошли от революционных традиций. Классовая борьба уступила место мирным переговорам и парламентским реформам. Чем успешнее оказывались эти методы, тем теснее становились связи между когда-то нелегальными социалистическими партиями и профсоюзами, с одной стороны, и правительствами и союзами работодателей — с другой и тем больше национальные интересы и взгляды преобладали над унаследованными принципами интернационализма. Вплоть до 1914 года социалистическим партиям удавалось в целом объяснять и оправдывать свою реформаторскую деятельность привычными революционными понятиями. Партийные вожди пропагандировали марксизм, интернационализм и антимилитаризм до первого дня войны, когда Интернационал рухнул.

Из всех великих европейских держав Россия была единственной страной, которая так мало вынесла из участия в мирном прогрессе предыдущей эпохи. Ее экономическое развитие, хотя и несомненное, было незначительно в сравнении с преуспевающей Западной Европой. Во всяком случае, этого развития оказалось недостаточно, чтобы страна переняла европейскую привычку к мирным переговорам и компромиссам и веру в постепенный прогресс к выгоде всех общественных классов. Парламентаризм и другие, обычно связанные с ним, институты общественного примирения и арбитража не пустили корней на российской почве. Классовая борьба в своей самой жестокой и неприкрытой форме бушевала во всех концах империи, и царизм не оставил рабочим