Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

Еще в Вене он наблюдал за балканскими событиями и установил связи с тамошними социалистами. За два года до того, в июле 1910-го, он побывал в Софии, чтобы разоблачить и осудить панславянский конгресс, проходивший там под покровительством Милюкова. Троцкий обратился к болгарским «теснякам» («твердолобым» социалистам), собравшимся на свой съезд одновременно с панславистами. Васил Коларов, будущий председатель Великого Народного собрания Болгарии, представил Троцкого делегатам съезда и митингующим на улицах и площадях как легендарного героя Петербургского Совета, и толпы с воодушевлением приветствовали русского гостя. Он предупредил южных славян о том, что царская дипломатия хочет сделать их пешками в своей игре, а русские либералы поощряют панславизм, так как стараются найти общий язык с царем во внешней политике, одновременно идя ему на уступки во внутренних делах. Впоследствии Троцкий часто ездил в Белград и Софию с короткими визитами и держался в курсе тамошних событий. Еще в январе 1909 года в «Киевской мысли» он назвал Балканы ящиком Пандоры для Европы158.

И вот ящик Пандоры раскрылся. Бедствия вырвались наружу; и вид их ужаснул Троцкого. Раньше он отвлеченно размышлял над вопросами воины, но теперь, когда он смотрел, как австрийские прожекторы из-за границы освещают белградский замок, как выстраиваются длинными очередями призванные резервисты, и узнавал, что многие его друзья — политики, редакторы, университетские преподаватели — уже оказались на линии фронта, чтобы убивать и умирать, его переполнило непередаваемое ощущение трагедии, «бессилия перед историческим фатумом... и боль за эту человеческую саранчу, которую везут на истребление»159. «Отвлеченная гуманитарно-моралистическая точка зрения на исторический процесс есть самая бесплодная точка зрения. Я это очень хорошо знаю. Но та хаотическая масса материальных завоеваний, навыков, привычек и предрассудков, которую мы называем цивилизацией, гипнотизирует всех нас, внушая нам ложное ощущение, будто главное уже сделано, — и вот приходит война и показывает, что мы все еще не выползли на четвереньках из варварского периода нашей истории»160.

Это ощущение трагизма окрасило всю его балканскую корреспонденцию, написанную возвышенным стилем, характерным для либерально-радикальной печати в предреволюционной России. Каждая статья представляла собой внушительный очерк, отличавшийся основательно подобранными сведениями по истории вопроса, богатством впечатлений и местного колорита, мастерскими характеристиками и анализом и, наконец, но не в последнюю очередь — образным и ярким языком. Эти очерки переизданы в «Сочинениях» Троцкого и до сих пор являются бесценной летописью балканских событий до 1914 года. Троцкий, помимо прочего, был завзятым журналистом, старался во всем разобраться сам, разговаривал с людьми самого разного положения и занятий и обеспечивал читателей самыми злободневными подробностями. Он любил одновременно волнующий и монотонный поиск новостей и свободно общался с коллегами из европейской прессы — он работал в тесном сотрудничестве с корреспондентами «Frankfurter Zeitung» и «Daily Telegraph», — так что честолюбивый политик и трибун революции на время словно бы растворился в газетчике. Сразу по приезде в Белград он взял интервью почти у всех членов сербского правительства и с большим остроумием и мастерством написал о них краткие очерки, где показал, как в человеческих характерах отражается недавняя история и менталитет малого крестьянского народа. Он погрузился в проблемы снабжения, военной подготовки и вопросы тактики, разоблачая зверства и первобытную жестокость войны. Он с одинаковым пылом посещал и описывал софийские церкви, где служили благодарственные молебны в честь сочиненных пропагандистами побед, госпитали, где разговаривал с ранеными солдатами, грязные, битком набитые тюремные камеры, где узнавал о бедствиях турок-рядовых, удобные гостиницы, служившие местом заключения для турецких офицеров, модные кафе в псевдоевропейских центрах балканских столиц и жалкие, почти азиатские окраины, рассадники нищеты, ужаса и вырождения.

Сначала война южных славян против Турецкой империи вызывала в нем определенное сочувствие, так как он видел, насколько жива память о турецком иге на Балканах — живее, чем память о крепостном праве в России. Славянский бунт отчасти напомнил ему итальянскую революционную обстановку 1859 года. Но он боялся, что великие державы, и в особенности царь, воспользуются обидами славян в своих целях, в качестве предлога для войны в Европе. Перефразируя одно изречение Бисмарка, Троцкий написал: «Если балканские руководящие партии... не видят другого пути для устроения балканских судеб, кроме нового европейского вмешательства, результатов которого никто не может предопределить, тогда политические планы их поистине не стоят костей одного курского пехотинца. Это может звучать жестоко, но только так обязан поставить этот трагический вопрос каждый честный демократический политик»161. Балканские крестьянские вожди, еще в юности впитавшие революционное влияние России, теперь, как ни парадоксально, возлагали надежды на царя. Одного этого хватило, чтобы охладить и совсем заглушить в Троцком сочувствие к их делу. Контраст между роскошью и голодом, коррупция правителей, бессмысленные зверства над турецкими солдатами и мирными гражданами, шовинистические оргии, пропагандистский обман и глупость цензуры будили в Троцком гнев и отвращение. Он защищал слабых и побежденных — турок.

Болгарская цензура напустилась на него, изъяла из печати его статьи и запретила ездить на фронт. Любопытно, что главным цензором числился поэт радикальных убеждений Петко Тодоров, который всего за два года до того вместе с Троцким выступал на митинге в Софии против панславизма. В «Открытом письме цензору» Троцкий ответил ему язвительным разоблачением уверток и предлогов, которыми обычно оправдывается военная цензура, и красноречивым призывом к свободе информации. Письмо, полное грома и молний, не совсем соразмерных объекту атаки, произвело заметное впечатление. Вскоре появился более стоящий объект. Когда проповедник панславизма Милюков приехал в Софию, он, улещивая болгар, к общему спокойствию обходил молчанием их жестокости. Троцкий написал еще одно открытое письмо, на этот раз Милюкову, и, появившись в петербургской газете, оно открыло дискуссию, которая в течение многих месяцев заполняла страницы российских газет. Милюков поставил под вопрос правдивость рассказов Троцкого о болгарских жестокостях, и в скандал ввязались сочувствовавшие панславизму русские корреспонденты. Однако Троцкий представил документальные свидетельства, собранные им лично, а также корреспондентами «Daily Telegraph» и «Frankfurter Zeitung». Обмен желчными репликами был в самом разгаре, когда ситуация внезапно изменилась: первая Балканская война закончилась победой славян; победители — сербы и болгары — рассорились из-за трофеев, симпатии российских чиновников и либералов перешли к сербам, а болгары за одни сутки превратились из прославленных героев в жестоких злодеев, как о том писалось даже в милюковской газете.

Троцкий вел свою кампанию частично из Вены, где он тоже подвел итог последствиям первой Балканской войны для европейской политики. Через призму балканских событий он увидел, какой будет расстановка сил среди больших держав в 1914 году; и его проницательный взгляд