Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

затуманивала только страстная вера в то, что немецкие социалисты с их 86 ежедневными газетами и миллионами читателей, а также их французские и австрийские собратья будут до конца отстаивать «дело культуры и мира против атак шовинистического варварства».

По возвращении в Вену Троцкого снова захватили партийные интриги. В личной переписке он протестовал против неприкрытой радости его собратьев-меньшевиков, довольных разрывом с большевиками, и против главенства ликвидаторов в Августовском блоке. Он тихо ушел из одной меньшевистской газеты и ворчал на другую, с которой продолжал сотрудничать. Его связывали слишком тесные узы с меньшевиками, чтобы рассориться с ними, но он был слишком обеспокоен, чтобы остаться с ними. «Троцкий, — насмехался Мартов в личном письме, — проспал на Балканах эволюцию всего блока от осенней позиции в сторону освобождения от фразеологического, бессодержательного примиренчества». «Я думаю, — прибавлял Мартов и повторял эту мысль неоднократно, — что нам «показать зубы» [Троцкому] (в самой мягкой и вежливой форме, конечно) прямо необходимо».

Поэтому Троцкий без сожаления оставил Вену, чтобы наблюдать за второй Балканской войной. На этот раз Сербия и Греция победили Болгарию, и Троцкий, мнимый враг болгар, превратился в их защитника. Он описывал грабежи и насилие, учиняемые новыми победителями; он ездил на аннексированные территории и рассказывал о политической неустойчивости, людской нищете и «генетическом абсурде», который влекли за собой военные действия «в стиле Тридцатилетней войны» с переносом границ и переселением жителей. Он написал классический описательный очерк о Румынии, много раз переиздававшийся после 1917 года. «В то время как Болгария и Сербия вышли из-под турецкого господства примитивно-крестьянскими демократиями, без всяких пережитков крепостничества и сословности, Румыния и посейчас еще, несмотря на десятилетия конституционной жизни, держит свою деревню в тисках чисто феодальных отношений»162. Румыния, как шакал, участвовала в дележе трофеев, не сделав ни одного выстрела, и присоединила к себе Южную Добруджу. Троцкий проехал по захваченной земле, пока ее деревни опустошала эпидемия холеры и грабили солдаты при полном попустительстве новых румынских властей. Он описывал, как целые села вымирали от голода и нехватки лекарств, как доктора из помещичьих семей осматривали больных крестьян — на безопасном расстоянии, в бинокль, не соизволяя даже подойти к ним.

Эти описания то и дело пересыпаются вспышками чисто русской ностальгии. Он ездил в своей повозке по земле, которая была очень похожа на его родную степь. Пейзажи Добруджи, овеваемой черноморскими ветрами, разбросанные по степи погребальные курганы, жара и сонная неторопливость путешествия навевали детские воспоминания о Громоклее и Яновке и вызывали перед умственным взором автора лицо его недавно скончавшейся матери.

«Дорога — русская, пыльная, наша херсонская дорога, и куры кпк-то по-русски удирают из-под лошадиных копыт, и вокруг шеи у малорослых коней повязаны веревки русские, и спина у Козленки русская... Ах, какая у него русская спина: всю землю обойдешь, такой спины не сыщешь, кроме как в Орловской губернии... Становится темно. Запах травы и дорожной пыли, потемневшая спина Козленки и тишина вокруг. Держась друг за друга, дремлем. Тпррр... — Козленко останавливает на дороге лошадей, терпеливо ждет и задумчиво насвистывает им. Тихо, кровь зудит в ногах, и кажется, что едешь на каникулы в деревню Яновку со станции Новый Буг»163.

Ностальгия особенно мучила Троцкого, когда ему случалось посещать рассеянные по Добрудже русские поселения. Там жили скопцы. Именно с приверженцами этой странной секты он спускался на баржах по Лене во время своей первой сибирской ссылки в 1901 году. Колонии и сады скопцов в Добрудже сверкали чистотой и опрятностью, но Троцкий замечал: «А скучно как-то, пресно, томительно. Чего-то не хватает. Жизни не хватает, детей не хватает, матерей не хватает. Лица отекшие и, несмотря на всяческую учтивость, неприятные». Он пересказал одно одобрительное замечание, сделанное его проводником по Добрудже, врачом: «Наблюдая жизнь скопцов, убеждаешься, знаете ли, методом от обратного, что пол есть начало социальное, источник альтруизма и всяческого вообще человеческого благородства»164.

Этим врачом и проводником был Христиан Раковский, с которым Троцкий еще раньше много раз встречался в Западной Европе и на Балканах. Их дружба стала задушевной и пережила войну, революцию, триумф и поражение, изгнание и даже чистки — быть может, он был единственным столь давним и задушевным другом Троцкого. Раковский был лет на шесть-семь старше Троцкого, и его роль в русской революции напоминает роль Анахарсиса Клоотса во французской. Подобно Клоотсу, он был аристократом, мыслителем и гражданином мира, и подобно же Клоотсу он принял революционную страну как вторую родину и присоединился к радикальному крылу революционеров. Еще в 1913 году у него за спиной уже лежал поразительный жизненный путь. Отпрыск известной помещичьей семьи из Северной Добруджи, он стал гражданином Румынии, когда в 1878 году Румыния аннексировала его болгарскую родину. В возрасте пятнадцати лет его за социалистические взгляды исключили из болгарской школы с запретом на образование. Семья отправила его за границу, где он изучал медицину. Раковский окончил университет в Монпелье, и его докторская диссертация «Причины преступления и дегенерации» прославила его в медицинских кругах. Потом в другом французском университете он изучал право. В 1893 году, в возрасте двадцати лет, он представлял болгарских социалистов на конгрессе Интернационала в Цюрихе, где попал под влияние Плеханова и подружился с выдающимся французским марксистом Жюлем Гедом и Розой Люксембург. На следующий год он участвовал в работе социалистов в Берлине, где еще слышались отзвуки драконовских законов Бисмарка против социалистов, и был выслан из Германии. После этого Раковский участвовал во всех сколько-нибудь важных форумах рабочего движения, проходивших в континентальной Европе. В 1905 году он вернулся в Румынию. Отстаивая интересы крестьян, он вызвал на себя ненависть помещиков, подвергся преследованиям и наконец был выслан на том основании, что он являлся гражданином Болгарии, хотя к тому времени уже успел отслужить врачом в румынской армии. Пять лет социалистическая партия и рабочие организации вели кампанию за его возвращение. Правительство не давало ему разрешения на въезд, обвиняя его то как агента российского Генерального штаба, то как опасного антимонархического заговорщика.

В изгнании Раковский напечатал несколько книг, в одной — «Россия на Востоке» — разоблачал политику самодержавия в Азии, другая называлась «Боярская Румыния». Свободное время этот памфлетист, агитатор и врач посвящал историческим исследованиям, плодом которых стала книга «Меттерних и его эпоха». Он с одинаковой легкостью писал по-болгарски, французски, русски, немецки и румынски для политических, медицинских и исторических газет и журналов. Он неоднократно возвращался в Бухарест, но каждый раз власти подтверждали ордер на высылку, игнорируя бурные парламентские протесты и уличные демонстрации. Однажды французские правительство, побуждаемое