Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

Тем не менее перспективы публикации «Улисса» в США оставались туманными, и Куинн испытывал неподдельные угрызения совести. Он написал Андерсон: «Думал про Джойса, что он нуждается в деньгах, что он за границей и не понимает здешней ситуации, а кроме того, видимо, нездоров. Вспомнил, как в наши годы, месяцы и дни тяжело живется серьезным писателям. <…> Я сделал все, что мог, но не преуспел»[1117]. Пошли слухи, что почтовая служба отправила арестованные номера The Little Review в Армию спасения, где падшим женщинам, проходившим курс исправления, было приказано разорвать их на части[1118].

Андерсон и Хип повезло. В ходе суда над The Little Review никто не заметил самой скандальной подробности в «Навсикае», темного места в самой середине эпизода: пока Герти Макдауэлл стоит, прислонившись к скале, Леопольд Блум мастурбирует. Судьи, репортеры, отец невинной девушки и Джон Самнер это пропустили[1119], что вполне понятно. Даже если специально искать столь маловероятную вещь, непотребную до невозможности, найти ее не так-то просто. Когда Герти пошла, хромая, прочь, Блум «расправил влажный подол рубашки» – вот только Паунд вычеркнул слово «влажный». Через несколько страниц сказано: «Ах милая все твои беленькие девичьи до самого верха я видел шлюха меня заставила люби липнет»[1120]. Паунд вычеркнул «я видел» и (из скромности) «люби липнет», так что в The Little Review оказался более пристойный, хотя и столь же бессвязный вариант: «Ах милая все твои беленькие девичьи до самого верха меня заставила люби»[1121]. Может, очень прозорливый читатель и связал бы между собой «тяжкое дыхание» Блума и «жгучую страсть на лице»[1122] несколькими страницами раньше, только его постоянно отвлекали синие подвязки и батистовые панталоны.

Андерсон и Хип, может, и знали правду, но промолчали[1123], а сам Куинн мог ничего и не заметить, если ему не растолковал Паунд. Джойс, сказал Паунд Куинну, не преминет упомянуть «все мыслимые телесные выделения»[1124]. Одним из немногих, кто не пропустил правду, был судья Корриган, причем еще на предварительном слушании. Он судил издательниц (хотя прекрасно знал Куинна) за, как он выразился, «эпизод, где мужик спускает в штаны»[1125] – что, безусловно, противозаконно. Когда Куинн посмеялся над Корриганом – у того, мол, грязное воображение, – он имел в виду, что судья с чистыми помыслами не разглядел бы эту подробность[1126] – и действительно, только развратный ум способен различить оргазм между взрывами шутих.

Кстати, после приговора «Навсикае» Джойс решил сделать картинку еще более внятной. Он вернул «люби липнет» и «влажный подол», а еще добавил, когда Герти откидывается назад: «И руки и лицо его были в возбуждении, и ее охватила дрожь»[1127]. Как и в случае со всеми поправками, Джойс прибегнул к перекалибровке: он хотел, чтобы все детали текста были скрыты ровно настолько, чтобы их можно было найти. Он горел детским желанием – пусть его ищут и обнаруживают в шкафу или за кушеткой. Читатели не находили в «Улиссе» параллелей к Гомеру – и Джойс составлял для них удобную табличку. Но если ключ грозил стать слишком очевидным, он запрещал издателям его печатать.

Вопрос, который Джойс задал Норе перед отъездом из Ирландии, остался с ним на всю жизнь: «Меня хоть кто-то понимает?» Монетки, которыми Бойлан позвякивает в кармане, фантазии Герти об иностранном имени Блума, сногсшибательная сигара – намек на ослепленных циклопов – и тяжелое дыхание Блума – это тайны, которые ждут, чтобы их раскрыли. Смыслы в «Улиссе» захватывающе коварны. Они раскрыты лишь частично и тем самым притягивают. «Улисс» настолько сложен, потому что Джойс был очень одинок. А кроме того, сентиментален, склонен к фантазиям и размышлениям – он заманивал читателей дразнящими фразами, которые дюйм за дюймом вписывал в текст. Если у Джойса и есть сходство с кем-то на описанном в романе морском берегу, то не с Леопольдом Блумом. Джойс – это Герти.

17

Сожжение «Цирцеи»

Однажды ночью в апреле 1921 года Джойс услышал, как кто-то ошалело стучит в дверь. Неожиданным гостем оказалась миссис Харрисон, девятая машинистка, перепечатывавшая эпизод «Цирцея»[1128]. Предыдущая, позвонив у двери, швырнула рукопись к его ногам и ретировалась, не дав ему произнести ни слова. Машинистки привыкли работать с чистовой рукописью, тщательно переписанным текстом, но чистовую рукопись «Цирцеи» Джойс, едва закончив, отправил Джону Куинну. Куинн приобретал у него текст по частям, а Джойс нуждался в деньгах, так что оставшийся для перепечатывания дубликат представлял собой почти сто страниц[1129], исписанных склеротическим почерком и исчерканных стрелочками и вставками[1130]. Четыре машинистки, увидев такое, сразу же отказались. Джойс поведал Сильвии Бич, что еще одна машинистка «от отчаяния пригрозила выпрыгнуть в окно».

Бич восприняла это как просьбу о помощи и отдала рукопись своей сестре Киприане, актрисе немых фильмов. Киприана вставала до рассвета и строчка за строчкой расшифровывала текст Джойса, а потом шла на киностудию[1131]. Когда ей пришлось уехать на съемки, она передала рукопись Раймонде Линосье[1132], одной из немногих парижских женщин-поверенных[1133]. Отец Линосье, знаменитый врач, запретил той водиться с художниками с Левого берега, и, чтобы не вызывать отцовского неудовольствия, она все делала втайне. Юриспруденцию начала изучать отчасти потому, что ей нужно было прикрытие для литературных занятий в «Доме друзей книги» и Shakespeare and Company[1134]. Когда в The Little Review опубликовали под псевдонимом ее пятистраничный «роман»[1135], она припрятала авторские экземпляры и больше уже никогда не бралась за перо[1136]. И все же когда Киприана Бич передала ей рукопись «Цирцеи», она села за перепечатку эксцентричных бордельных сцен – ее внезапно заболевший отец оправлялся в соседней комнате. «Улиссом» она восхищалась, но через 45 страниц сдалась.

После этого неприкаянная рукопись попала в руки миссис Харрисон, подруги Линосье и жены джентльмена, работавшего в британском посольстве. Мистер Харрисон обнаружил страницы рукописи у жены на столе и начал читать то, что ему показалось бредовой пьеской из жизни дублинского квартала красных фонарей. Среди персонажей числились «шлюха», «Пташка Гонорейка» и «Пистонка Полли»[1137]. Откуда ни возьмись являлся лорд Теннисон в куртке цветов английского флага и фланелевых брюках для крикета. Вслед за ним король Эдуард VII – он сосет красную карамельку и выступает в роли наблюдателя поединка. Потом вдруг начинает кружить в воздухе. Рядовой, подтянув туже пояс, грозится: «Шею сверну, кто хоть слово скажет против моего трепаного короля!»[1138]

Еще несколько страниц – и Дублин уже в огне.