Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

тоже меняется. Если внимательно прочесть решение Лернеда Хэнда, станет ясно, что из него вытекает не только изменчивость понятия «непристойности». Из него вытекает изменчивость человеческой натуры. Но никто это решение внимательно не читал, и оно кануло в безвестность. В конце концов, речь шла лишь о предварительном решении по поводу попытки изворотливого адвоката уклониться от разбирательства в суде присяжных. Джон Куинн оказался единственным, кто внимательно изучил аргументацию Хэнда – и обстоятельно процитировал в своем меморандуме, – поскольку и сам был изворотливым адвокатом.

Заседание отложили на неделю, чтобы судьи могли прочитать The Little Review. На следующем заседании помощник окружного прокурора Форрестер вознамерился было огласить в зале суда некоторые оскорбительные отрывки, однако один из седовласых судей его остановил. В зале присутствовали дамы. Все обратили взоры к статной женщине в пальто со стоячим воротником – ясные глаза ее невозмутимо поблескивали под тяжелыми веками. За спиной у Маргарет Андерсон сгрудились ее соратницы, одетые с надлежащей скромностью. Куинн с улыбкой повернулся к судье. Внимательных женщин в первых рядах нет нужды защищать от скабрезностей из The Little Review, пояснил он, а дама, на которую смотрит судья, – это издательница журнала.

Судья отказался в это верить.

– Я убежден, что она не понимала смысла того, что публикует, – сказал он[1100]. – Я и сам не понимаю «Улисса», мне кажется, что Джойс слишком далеко зашел в своих экспериментах.

– Верно, – поддержал судья Макинерни, – по мне, какой-то бред сумасшедшего – вообще не понимаю, зачем это печатать.

Эти рассуждения окончательно вывели Андерсон из себя. Даже если бы судьи и способны были понять «Улисса», они все равно применяли к нему неприменимые стандарты. Это как если бы три синоптика обсуждали, как вы нынче одеты. Андерсон едва не крикнула судьям: «А дайте-ка я вам объясню, почему считаю этот роман литературным шедевром своего поколения и почему у вас нет никакого права мериться вашими скудными мозгами с моим развитым интеллектом». Джейн, которой совсем не хотелось садиться в тюрьму, пихала Андерсон локтем под ребра и шептала:

– Помолчи. Не надо им поддаваться[1101].

Куинна порадовало замешательство судей – на нем-то и строилась вся его аргументация[1102]. Если текст Джойса невнятен, он не может быть непристойным. «"Улисс" – это кубизм в литературе»[1103], – заявил Куинн, пытаясь выразить сочетание серьезности и труднодоступности, и в качестве иллюстрации прочитал фрагмент мыслей Блума:

Взорвалась с шумом шутиха, разбрызгивая трескучие искры. Трах-тарарах! И Сисси с Томми и Джеки побежали смотреть, следом Эди с коляской, а за ними и Герти, огибая скалу. Оглянется? Оглянись! Взгляни! Посмотрела. Словно почуяла. Миленькая, я видел твои. Все-все видел[1104].

Джойс озадачивает. В тексте даже отсутствует привычная пунктуация, что, предположил Куинн, является следствием плохого зрения Джойса[1105]. Окружного прокурора так разозлили эти намеки на скудоумие суда, что он, побагровев, разразился целой инвективой, – Куинн прервал его и указал прокурору:

– Вот мое лучшее доказательство[1106]! Вот свидетельство того, что «Улисс» не развращает и не внушает скабрезные мысли. Посмотрите на него! – Они посмотрели, почти против воли. – Он что, прочитав эту главу, бросится в объятия проститутки?[1107] У него проснулось эротическое желание? Да нет же. Он хочет кого-нибудь убить. Хочет отправить Джойса в тюрьму. Хочет посадить этих двух женщин за решетку. Хочет лишить меня звания адвоката. Он преисполнен ненависти, желчи, ярости и безжалостности. Но похоти? Во всем его теле не найдется ни капли похоти, ни грана страсти. <…> Он и есть мое лучшее доказательство в защиту «Улисса».

В заключение Куинн попытался завлечь обвинителей в логическую западню. Читатели либо поймут этот эпизод из романа, либо нет. Читателей, которые не поймут, текст не развратит по определению. А те немногие, кто поймет, либо восхитятся «экспериментальным, новаторским, революционным»[1108] стилем, либо почувствуют скуку или отвращение. В любом случае податливые молодые жительницы Нью-Йорка защищены от развращения собственной наивностью. Глава Джойса совершенно непроницаема для всех, кроме самых искушенных читателей – читателей, о которых штат Нью-Йорк может не беспокоиться.

– Это просто рассказ про дамское нижнее белье, – заметил Куинн[1109].

– Но внутри нижнего белья находится дама, – отозвался судья.

Куинн довел двух судей постарше именно до того состояния, до которого и хотел довести, – до смущения и покорности его авторитету, однако судья Кернохан был не из таковых. «Это осел без проблеска культуры, но он знает смысл слов», – писал Куинн впоследствии Джойсу.

После того как судьи посовещались, Кернохан объявил, что Маргарет Андерсон и Джейн Хип виновны в нарушении законодательства о непристойности штата Нью-Йорк. Чтобы уберечь их от тюрьмы, Куинн заявил, что «Навсикая» – самая вызывающая глава в книге[1110], и все же судьи никак не могли решить, насколько серьезно следует наказать издательниц. Один из них спросил у Самнера, были ли ранее какие-то претензии к этому журналу. Самнер взглянул на Маргарет Андерсон – ее полные губы были ярко накрашены. Поняв, сколь многое поставлено на кон, он галантно запихал другие запрещенные номера под стопку бумаг перед собой[1111].

– Никаких, – ответил он.

Может, потому, что дамы впервые оказались участницами судебного процесса, или потому, что судьи проявили жалость к их недомыслию, но судья Макинерни вынес, по его собственным словам, «очень мягкий» приговор. Андерсон и Хип предстояло провести десять дней в тюрьме или выплатить штраф в 100 долларов – каковых у них почти наверняка не было[1112]. По счастью, одна из сидевших в зале суда дам, состоятельная Джоанна Форчун из Чикаго, спасла Андерсон и Хип от заключения, заплатив за них штраф[1113].

Когда издательниц повели снимать отпечатки пальцев, вокруг них сгрудились репортеры и обитатели Гринвич-Виллидж. Какой-то молодой человек выкрикнул из толпы:

– Эта глава была противненькая[1114].

Джейн Хип выкрикнула в ответ:

– А противненькое – значит преступное?

Поскольку суд завершился, дамам не терпелось прервать молчание. Вопрос о непристойности «должны решать специалисты»[1115], заявила газетчикам Андерсон, а не шелудивые псы вроде Самнера. «Дайте художнику мораль – и он перестанет быть художником». А потом она выдала свое коронное: «The Little Review – единственный журнал, в котором художнику обеспечено достойное место под солнцем».

Андерсон решила, что раз уж в суде с ней обходятся как с нежным созданием, значит, пусть мужчины снимают отпечатки пальцев нежного создания, как оно того заслуживает. Осмотрела подушечку с чернилами[1116]. Потребовала еще полотенец – один из мужчин бросился их принести. Потребовала мыло получше – нашлось нечто подходящее. Попросила щеточку для ногтей – удалось решить и эту головоломную задачу. Мисс Маргарет Андерсон неохотно опустила ладони на подушечку, а стоявшие вокруг мужчины