Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

обществе, где необыкновенные будут править обыкновенными. «Любое иное устройство означает, что необыкновенные должны страдать вместе с посредственными – и от посредственных»[1079]. Для Андерсон участие в судебном процессе против «Улисса» и The Little Review не было борьбой за свободу слова. Речь шла о свободе гения.

16

Граждане штата Нью-Йорк против Маргарет Андерсон и Джейн Хип

Зал суда был набит до отказа – зрителей привлекла внешность Маргарет Андерсон, а репортеры жаждали материалов о «гринвичских издательницах»[1080]. Неделей раньше один из судей пригрозил еще одному издателю из Гринвич-Виллидж психиатрическим лечением в Бельвю[1081], и на этой неделе обещал разразиться еще более грандиозный скандал. Андерсон и Хип защищали книгу, которая, по слухам, совмещала в себе радикальный фрейдизм, непостижимое сумасшествие и то, что один из журналистов обозвал «ультрафиолетовой сексуальной романистикой»[1082]. Но Куинн решил твердо: никаких сцен не будет. Предупредил Андерсон и Хип, что от них нужны две вещи: сидеть с закрытым ртом и сливаться с «оконными наличниками»[1083]. Дамам с Вашингтон-сквер, которых издательницы намеревались привести в суд, предписывалось одеться скромно и со вкусом, а не как теткам, которые (по словам Куинна) ранее явились на предварительное слушание в таком виде, будто их доставили прямо из рейда по борделям. Андерсон согласилась последовать его совету, но тем сильнее она презирала все происходившее.

«Все встают, когда входят трое судей, – вспоминала она в The Little Review. – Чего это я буду вставать перед тремя мужиками, которые не способны понять моих самых простых высказываний?» Если она не возмущалась, ей тут же становилось скучно. «Можно немного поразвлечься, размышляя, сдвинутся ли они хоть на йоту от предписанного им скудоумия»[1084].

На скудоумном действе председательствовали старший судья внеочередных заседаний Фредерик Кернохан и двое его седовласых коллег – Джон Макинерни и Джозеф Мосс[1085]. Помощник окружного прокурора вызвал лишь одного свидетеля, Джона Самнера[1086]. От Самнера требовалось только прояснить причины изъятия тиража – расстроенная дочь, возмущенный отец, контрольная покупка в книжном на Восьмой улице, где журнал доступен любой молодой женщине, – а непристойность текстов Джойса самоочевидна.

Куинн про себя отметил, что этот суд – малоаппетитная разборка между ирландцами. Двое из трех судей были ирландского происхождения. Ирландец Корриган должен был вынести решение против Джеймса Джойса, тоже ирландца, а в самой гуще событий находился Джон Куинн, противостоявший заместителю окружного прокурора, который (так решил Куинн) на вид был «как стотридцатипроцентный ирландец-республиканец»[1087], защищавший достоинство своей родины от происков отщепенцев вроде Куинна или Джойса.

Куинн строил защиту на том, что Джойс – писатель, по значимости сопоставимый с Шекспиром, Данте, Филдингом и Блейком[1088]. Он сатирик, как Свифт и Оскар Уайльд, при этом в «Улиссе» меньше «аморального», чем в бродвейских спектаклях и витринах на Пятой авеню[1089]. Поначалу Куинн счел дело настолько безнадежным, что решил даже не вызывать свидетелей[1090], которые могли бы подтвердить литературные достоинства «Улисса», но ближе ко дню заседания желание победить (или смягчить приговор) все-таки взяло верх[1091] и он убедил судей выслушать экспертное заключение. Один свидетель, лектор-британец по имени Джон Каупер Поуис, заявил, что слияние диалога и нарратива, мысли и действия настолько затемняет стиль Джойса, что он не способен никого оскорбить или развратить – среднестатистического читателя текст попросту оттолкнет[1092]. По словам Поуиса, «Улисс» «не способен развратить юных девушек»[1093]. Он раньше преподавал в женской школе, так что знает, о чем говорит.

Когда на кафедру поднялся второй свидетель Куинна, судьи уже явно утомились слушать так называемых экспертов. Филип Мёллер был одним из основателей театральной гильдии Нью-Йорка, он спросил у судей, может ли использовать специальную терминологию при объяснении того, как Джойс пользуется психологией Фрейда[1094]. На деле сцена между Герти и Блумом на пляже представляет собой «обнажение подсознательного», а вся глава, по его мнению, «ни в коей мере не является афродизиаком».

– Что это такое! – прервал свидетеля судья Кернохан. – Это что такое?[1095]

Куинн попытался ему помочь:

– Позвольте объяснить, Ваша честь: слово «афродизиак» происходит от имени Афродиты, считающейся богиней красоты и любви…

– Это я понимаю, – рявкнул Кернохан, – но не понимаю, о чем говорит этот человек. С тем же успехом он мог бы говорить здесь по-русски.

Судьи продолжили процесс, не дослушав экспертов Куинна, и тут Андерсон и Хип пришло в голову, что «Улисс» попал в западню в чужой стране, где ни красота, ни мастерство ничего не значат. Один из судей заявил (явно без всякого стыда):

– Нам безразлично, кто такой Джеймс Джойс, даже если он написал лучшую книгу на свете[1096].

Тем не менее события развивались лучше, чем могло показаться. Уже то, что на заседание были допущены свидетели, стало победой. Обычно, когда разбирались дела о непристойности, суд игнорировал литературные достоинства произведения, однако Куинн процитировал малоизвестное решение судьи Лернеда Хэнда от 1913 года, на основании которого потребовал исключения. Хэнд был двоюродным братом судьи, вынесшего приговор The Little Review в 1917 году, но отнюдь не другом Энтони Комстока («Когда я захочу что-то от вас услышать, я вам об этом скажу!»[1097] – заявил он настырному крестоносцу прямо в зале суда), да и правило Хиклина было ему не по нраву. Хэнд с подозрением относился ко всякому крючкотворству, связанному с поиском скрытых намерений в книгах, особенно если речь шла о тех, «в чьи руки может попасть книга»[1098]. В 1913 году он писал: согласно правилу Хиклина, мы должны «свести все разговоры о сексе к уровню детской библиотеки»[1099]. Хэнд утверждал, что государство заинтересовано в защите ценных литературных произведений, а художникам нужно дать свободу изображать человеческую натуру во всей ее полноте, потому что «истина и красота слишком ценны для общества в целом, чтобы отправлять их на заклание». Правило Хиклина, которое втискивает современное общество в рамки викторианских ценностей, превратилось в инструмент безнравственности.

Лернед Хэнд предложил собственное определение непристойности – впервые за сорок с лишним лет федеральный судья поставил под вопрос общепринятые стандарты: «Разве слово "непристойный" не должно обозначать актуальную критическую точку в компромиссе между откровенностью и постыдностью, в которой общество находится в данный момент?» Значения слов «непристойный», «развратный» и «непотребный» не высечены в камне. Они непостоянны, очень зависят от места и из года в год изменяются в общественном сознании.

Вроде бы не такое уж существенное утверждение, но радикальное. Предположить, что содержание, развращающее читателя, меняется во времени, значило намекнуть, что естественное – неразвращенное – состояние человеческого разума