Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

От напряженной работы у Джойса обострилась суеверность[1185]. Раскрыть зонтик в помещении, положить мужскую шляпу на кровать, встретить на улице двух монашек – все это плохие приметы. Черные коты и греки[1186] – добрые приметы. Джойс носил одежду определенных цветов[1187], чтобы отпугнуть слепоту. Множество чисел и дат считал удачными или неудачными. Однажды к Джойсам пришли на ужин гости, тут вдруг позвонили еще двое и сказали, что сейчас к ним присоединятся, за столом должно было оказаться 13 человек – Джойс принялся лихорадочно разыскивать еще одного гостя, одновременно упрашивая кого-нибудь из сотрапезников уйти[1188]. «Навсикая» предсказуемо оказалась 13-м эпизодом, а еще Джойс отметил, что сумма цифр года складывается в дурное число: 1+9+2+1[1189].

Суеверия давали Джойсу ощущение власти над бытием, иллюзию, что можно одним пальцем повернуть рулевой рычаг фортуны и направить в нужную сторону жизнь, несущуюся по воле случая, – вот, деньги поступили как раз тогда, когда опустел буфет, нашлась квартира как раз за несколько дней до того, как они могли оказаться на улице, случайные детали собрались на клочках бумаги, несмотря на глазные приступы, которые начинались и заканчивались без предупреждения. Было утешением сознавать: мир состоит из тех же деталей, что и роман, а детали эти осмысленны, и их можно скорректировать с помощью мелких поправок – переложив шляпу или разжившись четырнадцатым гостем.

Одним из благоприятных обстоятельств стал Валери Ларбо. Ларбо был видным французским писателем, другом Shakespeare and Company. В феврале 1921 года Сильвия Бич отправила ему экземпляры The Little Review с текстом «Улисса». Он зачитывался романом несколько ночей. «Я без ума от "Улисса", – сообщил он ей. – Не могу читать ничего другого, даже думать ни о чем другом не могу»[1190]. Уехав на лето из Парижа, Ларбо предложил Джойсу свою квартиру на Левом берегу, бесплатно, чтобы тот мог работать с удобством. Джойс, Нора и дети перебрались в роскошную квартиру Ларбо – тенистый двор, служанка, отполированные до блеска полы. Для все растущей рукописи Джойса то было двадцать второе пристанище, самый удобный порт за все долгое плавание[1191]. Помимо редкостных диковинок и книг в кожаных переплетах[1192], в квартире Ларбо их встретили тысячи солдатиков – армии, дивизии, батальоны раскрашенных вручную оловянных фигурок со всего мира[1193].

Вторым благоприятным обстоятельством стал Роберт Макалмон. Он был завсегдатаем Shakespeare and Company и не только собирал заказы на «Улисса» по ночным клубам. Он еще и начал выплачивать Джойсу деньги (около 150 долларов в месяц), чтобы поддержать его на последних этапах работы над рукописью. Большую часть этой суммы Джойс пропивал, часто вместе с самим Макалмоном, в барах, где роились проститутки[1194] и играл посредственный джаз, – пока их обоих не вышвыривали утром за порог[1195]. Макалмон вспоминает, что Норе это не нравилось. «Джим, ты где это шляешься ночи напролет, а утром домой, чтоб я тут тебя выхаживала? Сидит и лыка не вяжет, прости господи»[1196].

Однажды вечером, в брассери, Джойс разнервничался сильнее обычного и начал во всем усматривать дурные знаки – в том, как лежали на столе нож и вилка, в том, как Макалмон налил ему вина в бокал[1197]. По лестнице порскнула крыса – предзнаменования страшнее не придумаешь. Макалмон только пожал плечами в ответ на причуды собутыльника, но тут Джойс вдруг всем телом навалился на стол, лишившись чувств. На следующий день у него случился приступ ирита. Внутриглазное давление поднялось за несколько часов, он катался по полу от боли[1198]. Через неделю Макалмон сидел у его постели, смотрел ему в лицо – маску из кожи, туго обтянувшей череп, – и ужасался его страданиям[1199]. Он дал себе слово больше никогда не пить с Джойсом.

В 1921 году приступ ирита растянулся на месяц с лишним[1200]. Глаза пришлось забинтовать (обычный свет причинял боль), о работе не могло быть и речи. Джойс лежал в постели, а служанка Ларбо шепотом спрашивала у его дочери в соседней комнате:

– Как он там? Чего делает? Чего сказал? Встать сможет? Он вообще ест? Ему больно?[1201]

Джойс все слышал.

Можно сказать, что и слепота стала благоприятным обстоятельством. Она отвлекала Джойса от копания в рукописи и уводила в те сферы воображения, из которых на роман можно было взглянуть со стороны. Незрячему общая композиция виделась отчетливее. Лежа в темной комнате в обществе солдатиков Ларбо, которые шли в атаку на мебель[1202], задрав в потолок примкнутые штыки, похожие на зубочистки, Джойс выискивал неявные мотивы и сквозные темы. В августе, когда боль стала терпимой, он начал одновременно переделывать десять эпизодов[1203]. Расширил «Аид». Тут и там вбросил в текст реплику Стивена «Угрызения совести»[1204] – она стала одним из рефренов книги. Подозревал, что работа по двенадцать часов в день вредит глазам[1205], но ничего не мог с собой поделать.

Дополнил «Цирцею» причудливой новой сценой[1206]. Блум превращается в царя в алой мантии, отороченной горностаем, и становится предметом всеобщего гнева и восхищения – в тексте даже появляется Маргарет Андерсон. Джойс запомнил ее презрительное хвастовство, описанное в доносе Джона Самнера на The Little Review, и решил приспособить к делу: «Я блумистка, я горжусь этим»[1207], – заявляет Сивилла под покрывалом, вонзает в грудь кинжал и умирает. За ее гибелью следует волна самоубийств ее поклонников – они топятся, глотают мышьяк и морят себя голодом. Прекрасные женщины бросаются под паровые катки и вешаются на «модных подвязках»[1208]. Когда кто-то высказывает предположение, что Блум и есть Мессия, он начинает, к восторгу толпы, творить чудеса. Он «проникает сквозь стены, взбирается на колонну Нельсона и виснет на бровях с ее верхнего уступа, глотает двенадцать дюжин устриц (с раковинами)»[1209]. Гримасничает, приобретая сходство с Моисеем, лордом Байроном, Рипом ван Винклем и Шерлоком Холмсом. Через несколько строк Леопольда Блума оскверняют бездомные псы, а потом его поджигают.

Часть III

– Могу я поцеловать руку, создавшую «Улисса»?

– Нет, она и другим занималась тоже[1210].

18

Библия отверженных

Морис Дарантьер, хозяин одной из дижонских типографий, был пережитком прошлого. Его древние станки стояли в небольшой увитой плющом печатной мастерской[1211], которая вряд ли сильно изменилась с тех пор, как хозяином здесь был его отец[1212]. По воскресеньям Дарантьер штопал носки, сидя в старинном