Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

себе позволял. Нора одевала всю семью по последней моде[1068]. Джойс любил дорогие рестораны, таксомоторы и, понятное дело, без удержу пил спиртное. Он щедро раздавал чаевые – пять франков за бокал ценой в один франк[1069], как будто намеренно швыряясь деньгами. Если добавить к этому счета за его лечение[1070], станет ясно, почему в начале 1921 года он так остро нуждался в авансе за «Улисса».

Жизнь на чужие средства не лучшим образом сказалась на и без того слабой практической хватке Джойса – отчасти поэтому он считал, что The Little Review должен и дальше публиковать части «Улисса», пока Джон Куинн разбирается с судебными тяжбами. Эзру Паунд обвинения против The Little Review стали беспокоить куда меньше после того, как у Джойса появилась покровительница, – Паунд считал, что теперь Джойсу проще будет разорвать отношения с журналом. Строго говоря, единственным, кто сознавал всю серьезность проблем Джойса с законом, был Куинн, и ситуация в Нью-Йорке лишь усугубилась, когда в феврале 1921 года ходатайство о передаче дела в суд присяжных было отклонено. Судья с сочувствием отнесся к заявлению Куинна касательно финансового положения журнала, но аргументация показалась ему слишком хитроумной. Тем не менее судья отнесся к журналу с таким сочувствием, что решил сделать для издателей доброе дело: в передаче в суд присяжных отказано, слушание пройдет в присутствии трех судей по ходу внеочередного заседания – то есть решение будет вынесено оперативно и издательницы смогут вернуться к работе[1071]. Куинна уведомили за два дня: суд над The Little Review должен был состояться в пятницу, 4 февраля.

Куинн тут же поспешил к окружному прокурору, вычислил ответственного за их дело обвинителя – заместителя окружного прокурора Джозефа Форрестера – и полушепотом ему представился. Всю предыдущую неделю Куинн проболел ларингитом, и врач запретил ему разговаривать. Он попросил еще одну отсрочку, на что Форрестер прямо заявил, что больше никаких проволочек не будет без личного согласия Самнера. Куинн пользовался уважением генерального прокурора Палмера, регулярно выступал перед комитетами Конгресса, лично внес изменения в законодательство по тарифам и авторскому праву, почти единолично защищал федеральное правительство в Верховном суде – и тут заместитель районного прокурора ему заявляет, что не даст отсрочки без отдельного разрешения какого-то чинуши из Общества по искоренению пороков.

А Самнер отказал[1072]. Рассмотрение дела уже откладывали как минимум шесть раз, и он каждый раз являлся в суд. Слушание должно было состояться еще в октябре, теперь уже февраль, терпение у Самнера закончилось. Кроме того, он заявил, что это дело предрешенное – судьи прочитают журнал и сразу вынесут решение. В результате Куинна вынудили принести справку от врача. Он получил заверенное подтверждение, что болен ларингитом, на основании чего затребовал отсрочку напрямую у судьи – и получил ее на десять дней.

Куинн велел Андерсон и Хип подыскать свидетелей, которые смогут дать показания об их моральном облике и объяснить их мотивы, чтобы наказание оказалось минимальным. В том, что их признают виновными, сомнений не было – «тут и думать не о чем»[1073], – заявил Куинн Андерсон, а поскольку они и в прошлом нарушали закон, их наверняка признают «закоренелыми преступницами»[1074]. Еще хорошо, что их судят по законам штата, где максимальное наказание на тот момент представляло собой штраф в 1000 долларов и годичное тюремное заключение. Если им повезет, все может ограничиться бессрочным запретом на использование почтовой службы. А вот если они будут вести себя в суде вызывающе, могут оказаться за решеткой.

Самнер регулярно отправлял обвиняемых за решетку, в том числе и правонарушителей куда более известных, чем издательницы The Little Review. В начале года он подал в суд на директора Harper and Brothers за публикацию непристойной книги, и директор издательства был поставлен перед выбором: штраф в 1000 долларов или три месяца в заключении[1075]. Куинн был готов заплатить за Андерсон и Хип 50 долларов залога, но не готов был выделить им 2000 долларов на сохранение свободы.

В The Little Review так и сыпались гневные письма по поводу «Улисса». Издательницы по большей части не обращали на них внимания, однако одно оказалось написано столь изысканным почерком, что Маргарет Андерсон его все-таки вскрыла. Некая дама из Чикаго решила поделиться своими мыслями о встрече мистера Блума с Герти на морском берегу:

Дьявольская адская скверна из нутра человеческих мозгов, порожденная и взращенная в чумных миазмах[1076]. У меня нет слов, чтобы даже приблизительно описать мое возмущение – и не слизью его излияний, а теми, у кого мозги замараны настолько, что они готовы воспроизводить эти зловонные отходы человеческого разума и позволяют им марать наш мир – да еще в печати, через которую они и попадают в головы молодежи. Господи правый, какой ужас! <…> Это трагически повлияло на мои иллюзии касательно Америки. Да как вы посмели?

Андерсон не спала всю ночь, пытаясь сочинить пространный ответ и передать автору письма свое возмущение «глубоким невежеством в области искусства, науки и жизни», но в итоге в ответном письме лишь фыркнула: «Велика важность, что вам не нравится Джеймс Джойс[1077]. Он не для вас пишет. А для себя».

Как подозревал Куинн, Андерсон отчасти использовала тяготы и остракизм для саморекламы, а кроме того, видела в них ключ к независимости. Андерсон порвала с семьей, только чтобы выяснить: теперь она полностью зависит от авторов, рекламодателей, филантропов и иностранных редакторов. Она завидовала людям вроде Джеймса Джойса и Эммы Гольдман, оказавшимся в изгнании или в тюрьме за свою преданность великому делу. В образе Джойса, который продолжал писать, невзирая на войну, болезнь и безденежье, который не отказался от своей сущности, наплевав на издателей, читателей и полицейских ханжей, Андерсон видела квинтэссенцию искусства. А теперь и против нее выдвинуто обвинение, и она решила, как и Джойс, проявить строптивость – считая, что отстаивает собственную независимость. В припозднившемся номере The Little Review, вышедшем, когда обвинения уже были выдвинуты, Андерсон написала, что подлинное искусство зиждется на двух принципах: «Во-первых, художник не имеет никаких обязательств перед публикой». Напротив, публика имеет обязательства перед художником. «Во-вторых, – продолжала Андерсон, – позиция великого писателя неуязвима. <…> Ограничить его самовыражение, покровительственно заявить, что гениальность его выражается в формах, вам лично вполне приятных, – не проще, чем съесть звезду».

The Little Review и существовал ради гениев – именно поэтому Андерсон и Хип «дрались как черти» за каждый номер. Андерсон – впоследствии она напишет об этом подруге – хотела «упорядочивать жизнь, убивать филистерство, стать любимым врагом буржуазии»[1078]. Эзра Паунд мечтал об аристократии вкуса, а Маргарет Андерсон – об автократии, об