Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

этого у нас не вышло, ибо не хватило жизненных материалов — просто не по карману пришлось. Мы — нация бедная. Тысячу лет жили в низеньком бревенчатом здании, где щели мохом законопачены, — ко двору ли тут мечтать о стрельчатых арках и готических вышках?»

«Какое жалкое, — продолжал он, — историей обделенное дворянство наше! Где его замки? Где его турниры? Крестовые походы, оруженосцы, менестрели, пажи? Любовь рыцарская?» Русское дворянство было грубым, варварским, вульгарным. К тому же Россия не прошла через очистительный опыт реформации и потому не имела понятия о западной «бюргерски-человеческой личности, стремившейся к установлению более интимных отношений между собою и своим богом». В средневековом европейском городе, этой «каменной колыбели третьего сословия», выросло поразительное множество культурных типов и подготовилась целая новая эпоха. «В цехах, гильдиях, муниципалитетах, университетах с их собраниями, избраниями, процессиями, празднествами, диспутами сложились драгоценные навыки самоуправления и выросла человеческая личность, — конечно, буржуазная, но личность, а не морда, на которой любой будочник мог горох молотить». Все, что было нужно сделать третьему сословию, это зародившиеся в нем новые отношения и обычаи самоуправления перенести из корпораций на страну и государство в целом. В отличие от европейских русские города — «какие-то военно-дворянские наросты на теле всероссийской деревни» — не создали отправной точки для буржуазного развития. «Цехи были у нас при Петре насаждены полицейским путем, но из полицейских цехов не выросло ремесленно-городской культуры». Скудость буржуазно-демократических традиций дополнила примитивность традиций сословных.

Однако государство нуждалось в интеллигенции, образованной и потому европеизированной, но боялось ее: «Сперва дает ей насильственную выучку, а затем держит над ее головой высоко занесенный арапник». «Оттого те молодые элементы старых сословий, которые переставали жить одной растительной жизнью и вступали в солнечную зону европейской идеологии, так неотразимо и почти без внутренней борьбы отрывались от сословности и наследственного «благоверия». Русская интеллигенция была вынуждена защищать свои элементарнейшие права самыми крайними и расточительными средствами. «Вбивать часами гвозди в стенку стало как бы историческим призванием русской интеллигенции... Чтоб жениться не по тятенькину приказу, нужно было стать материалистом и дарвинистом»; чтоб объяснить желание учиться, нужно было стать революционером, а «чтоб бороться за конституцию, интеллигенции понадобился идеал социализма». Несмотря на весь свой радикализм, русская интеллигенция просто подражала Западу, перенимая у него готовые системы, учения и программы. В отрывке, посвященном русской мысли и литературе XIX века, Троцкий несправедливо отмахнулся от них, как от зарослей тины в пруду: «История нашей общественной мысли до сих пор даже клинышком не врезывалась в историю мысли общечеловеческой. Это мало утешительно для национального самолюбия? Но во-первых, историческая правда не фрейлина при национальном самолюбии... Будем лучше наше национальное самолюбие полагать в будущем, а не в прошлом».

Ведя тяжелую борьбу, русские интеллигенты стояли в народе одиноко, не получая поддержки от основных общественных классов. Так сформировался их характер. Они «жили и держались... страшным нравственным напряжением, сосредоточенным аскетизмом». Они покупали нравственную уверенность и устойчивость только ценою идейного «фанатизма, беспощадного самоограничения и самоотмежевания, мнительности и подозрительности, недреманного блюдения своей чистоты», то есть ценою мятежного православия, противопоставленного официальному. Таким образом в них развилась та «ревность о букве, которая наблюдается подчас у наших интеллигентов самого крайнего лагеря». Интеллигенции не повезло в том, что ей всегда приходилось действовать от имени неразвитых и пассивных социальных сил. Здесь Троцкий показал в исторической перспективе тот феномен «заместительства», о котором впервые заговорил, полемизируя с Лениным в 1904 году. Теперь он изобразил, как «заместительство» интеллигенции красной нитью проходит через всю российскую историю. Сначала вожди декабрьского восстания 1825 года представляли идеи еще не рожденного среднего класса. Потом народники пытались говорить от имени немого и тупого крестьянства. Наконец, марксистские интеллектуалы заявили о себе как о представителях слабого, только пробуждающегося промышленного пролетариата. Для всех них классовая идея была важнее самого класса. Этот мрачный ряд умозаключений Троцкий завершил выражением надежды, сказав, что революция 1905—1906 годов привела в движение массы рабочих и отныне никто не сможет действовать от их имени: заместительству пришел конец.

Позднее мы увидим, насколько оправдан был этот оптимистический вывод: «заместительство» вновь и с беспрецедентной силой утвердилось в стране после революции, а классовая идея на долгое время стала куда важнее самого класса. Также после революции повсеместно проявится еще несколько давних тенденций российской истории, которые с таким мастерством описал Троцкий. На данном этапе нашего повествования нам следует обратить внимание на саморазоблачительную остроту, с которой Троцкий противопоставляет «солнечную зону европейской идеологии», «стрельчатые арки» и «готические вышки и кружева» западной цивилизации варварским «бревенчатым избам» русской истории. Этот контраст в большой степени преувеличен, но не в исторической перспективе, где он в широком смысле верен, но в его завершающей, современной части. Кружевной фасад европейской цивилизации до 1914 года скрывал процессы самоуничтожения и внутреннего разложения, которые немного погодя проявились в мировых войнах, пароксизмах фашизма и нацизма, беспомощности и вырождении западноевропейского рабочего движения. С другой стороны, Троцкий не отдал должного творческой энергии, которая бурлила в России в XIX и XX веках, энергии, переполнявшей его собственную личность и поступки. Порой он будто бы видел пустоту и в прошлом, и в настоящем России. В этом крылась слабость его призывов к европеизации, а также уязвимость его позиции в отношении большевизма. Сила Ленина состояла в том, что, берясь менять российскую действительность, он принимал ее такой, какова она была. Партия Ленина корнями уходила глубоко в российскую почву, она впитала все, что эта почва могла дать, и революционную силу, и суровость, и потрясшую мир отвагу, и примитивную неразвитость. У большевизма были мыслители — Ленин, Бухарин и другие, — которые брали из европейского социализма все, что можно было пересадить на российскую землю; но в нем были и крепкие парни, Сталины, работавшие в недрах полуевропеиского-полуазиатского пролетариата, и для них европеизация не значила ничего.

Троцкий не мог покинуть и не покинул скромное «бревенчатое здание» России. В октябре 1908 года он стал редактором так называемой венской «Правды». Эта малоизвестная газета издавалась с 1905 года «Шпилькой», небольшой украинской группой меньшевиков, и совершенно выдохлась к тому времени, как издатели предложили ее Троцкому в надежде, что он вдохнет в нее новую жизнь. Первые несколько выпусков под его руководством еще несли отпечаток украинской группы, но в конце 1908 года группа самораспустилась и оставила Троцкого полноправным хозяином газеты. Из-за недостатка средств он печатал ее очень нерегулярно — в первый год его редакторства вышло всего только пять номеров148. Но издавать газету было легче, чем тайно переправлять ее в