Читать книгу - "Право сильного - Юлия Арниева"

— А перелом?

Моррис положил нож рядом с тарелкой.

— Стоит, миледи.

Сказал он это тихо, почти буднично, но после всех подробностей о пальцах, коже и натертых местах эти два слова прозвучали куда весомее. Кажется, именно ради них он и приехал сюда, не дав себе времени даже переодеться.

— Лубок съезжал на пятый день и на двенадцатый, — продолжал он. — Здесь я взялся за предплечье обеими руками и попробовал качнуть, как делаю обыкновенно, когда проверяю. Оно не качнулось. Я ощупал место перелома: мозоль есть, лежит правильно, смещения нет ни на волос. Я двадцать лет складываю кости и ни разу не видел, чтобы на девятый день перелом держался так, будто его зажали в тиски.

— Он и зажат в тиски, — заметил Радд. — Только тиски сделаны по руке.

— Вот именно, сэр.

Артур до сих пор слушал молча, продолжая завтракать, и лишь теперь поднял глаза от тарелки.

— А сам больной?

— Больной, милорд, желает знать, долго ли еще, — Моррис наконец улыбнулся. — Вчера утром я застал его за тем, что он левой рукой придерживал доску, пока товарищ пилил. Я это запретил. Он возразил, что рука все равно не двигается, так отчего бы ей не приносить пользы.

Леди Джерси, которую в начале рассказа, кажется, больше занимало необычное оживление самого Морриса, теперь поинтересовалась:

— Доктор, из чего сделана эта повязка? Я правильно поняла, что деревянного лубка вы вовсе не использовали?

— Из гипса, миледи. Обыкновенного гипса, какой штукатуры кладут на карнизы.

— То есть вы обложили человеку сломанную руку тем же, чем отделывают потолки?

— Именно так, миледи.

Она чуть приподняла брови, но больше ничего не сказала. Воронцов поставил чашку на блюдце и повернулся к Моррису.

— Доктор, а с ногой это делали?

— Нет, сэр. У меня был один каменщик со сломанным предплечьем и ни одной сломанной ноги. — Моррис помедлил. — Но я думал об этом. С ногой будет тяжелее, слоев понадобится больше, и человек не сможет на нее ступить. Зато его можно будет везти.

Воронцов уже потянулся было за чашкой, но рука остановилась на полпути.

— Везти?

— Именно так. Сломанную ногу в лубке везти нельзя: всякая выбоина может сдвинуть кость, оттого раненых с переломами нередко оставляют там, где подобрали. Половина из них потом остается хромыми на всю жизнь. — Моррис говорил уже медленнее, словно теперь не рассказывал нам о Барлоу, а вслух разбирал мысль, которая не давала ему покоя. — А в этой штуке, полагаю, можно.

На этом разговор о Барлоу не закончился, но из медицинского довольно быстро сделался техническим: Моррису понадобилось понять, сколько слоев гипса выдержит вес ноги, Радд принялся прикидывать, чем можно усилить повязку, не сделав ее неподъемной, а Воронцов слушал обоих с таким вниманием, что к завтраку почти не притронулся. До десяти оставалось меньше получаса, и Эшворт, допив кофе, первым поднялся из-за стола.

Когда четверть часа спустя я вошла в библиотеку, его там еще не было. Я устроилась за столом, открыла лежавшее письмо, успела прочесть первые строчки, когда часы в холле начали бить десять.

Эшворт вошел с последним ударом. Он остановился у стола, дождался, пока я предложу ему сесть, и только после этого занял кресло напротив.

— Итак, лорд Эшворт.

— Вы были в Лидсе. А мистер Мюррей едва ли не единственный человек в Англии, ради которого вам стоило проехать сто семьдесят миль, если вам нужна машина и вы не желаете ждать, пока в Бирмингеме найдут для вас время. Полагаю, вы сделали ему предложение.

— Допустим.

— Тогда я предпочту сказать сразу то, ради чего просил об этой встрече. Мне тоже нужен мистер Мюррей. Если потребуется, я предложу ему втрое больше вашего.

Я откинулась на спинку кресла.

— Предупреждаете соперника заранее?

— Вас — да. Я предпочел бы неудобную откровенность удобному молчанию. Во всяком случае, с вами.

— Вам так нужны машины.

— Мне нужно больше машин, чем сейчас возможно получить. У Болтона и Уатта в работе одиннадцать, но даже при самых благоприятных обстоятельствах больше двух или трех в год они мне не дадут.

— Откуда такая спешка, лорд Эшворт?

— Вы знаете, что я строю не торговый флот.

Это прозвучало утверждением, и я не стала притворяться удивленной.

— Догадывалась.

— Я так и полагал. Поэтому не стану оскорблять вас объяснениями, в которые вы все равно не поверите. Амьенский мир подписан, но в правительстве не считают его прочным. Есть условия, исполнение которых уже вызывает больше вопросов, чем должно было бы через несколько недель после заключения мира. Мальта — одно из них. Если Франция и Англия не договорятся, нынешняя передышка может оказаться весьма короткой.

— И вы строите корабли для следующей войны.

— Я строю их на случай, если она начнется раньше, чем всем хотелось бы.

— Почему вы так уверены, что ваши корабли вообще поплывут? Лодку мистера Саймингтона, насколько мне известно, испытывали на канале. В канале, лорд Эшворт, нет ни волнения, ни зыби, ни соленой воды, и мне это обстоятельство представляется существенным. На волне колесо будет то уходить в воду глубже, чем следует, то молотить по воздуху, а котел придется питать тем, что окажется за бортом. Я не берусь судить о машине, но мне трудно поверить, что судно, доказавшее свою пригодность на канале, непременно поведет себя так же в открытом море.

— Мне тоже.

Я ждала продолжения, но его не последовало.

— И тем не менее вы строите.

— В конце июня мы спустим первое судно и узнаем, насколько были правы. До тех пор у меня есть расчеты, испытания отдельных узлов и люди, каждый из которых уверен в своей части работы. Для нового дела это почти роскошь.

— Допустим, первое испытание пройдет успешно. Что это докажет? Одно судно, один выход, одна погода. Чтобы убедиться в его надежности, потребуются месяцы, если не годы, а у вас, полагаю, нет ни того ни другого. Значит, вслед за первым вы отправите в море остальные, не зная, как поведет себя машина через десять, двадцать, пятьдесят выходов. И это ведь не торговые суда, лорд Эшворт. Что произойдет, если однажды машина откажет посреди пролива, когда на борту будут люди?

— На войне люди гибнут и от вещей, надежность которых