Читать книгу - "Право сильного - Юлия Арниева"

одним из первых, но вместо того, чтобы направиться к дамам, задержался у двери, дождался Радда и остановил его прежде, чем тот успел пройти дальше.

— Мистер Радд, вы за ужином упомянули, что по дороге из Лидса у вас треснула ось. Скажите, отчего? Мне по роду службы приходится много ездить по Англии, и поломки в дороге случаются чаще, чем хотелось бы. Оси в особенности доставляют немало хлопот.

Радд, кажется, не ожидал, что граф запомнил такую мелочь.

— Железо, сэр. Кузнец в Тетфорде, что ее ковал, брал какое подешевле. В середине раковина была с горошину. Я ее видел на изломе.

— И какое следовало брать?

— Ваше, — сказал Радд.

Воронцов поднял брови.

— Русское, сэр. Которое идет из Петербурга с клеймом соболя. Лучше полосового железа к нам не приходит. В Шеффилде за него дерутся, а тут, в провинции, его и не видели, потому что дорого. Кузнец в Грантеме, что чинил нам ось, берег у себя в сарае две полосы как святыню и на мою ось дать не согласился, сколько я ни просил.

— Даже для кареты графини?

— Тем более для кареты графини. Сказал, соболь для дела, а не для того, чтобы возить его по английским дорогам. — Радд хмыкнул. — Я с ним был совершенно согласен, сэр.

Воронцов рассмеялся — коротко и совершенно искренне, так что леди Джерси даже обернулась от камина.

— Я непременно передам это в Петербурге. Там будет приятно узнать, что русское железо в Грантеме берегут усерднее, чем у нас. Но вот что мне действительно любопытно: вы сумеете отличить это клеймо от поддельного? Мне говорили, что в Гулле шведское железо продают под нашим соболем.

Этот вопрос окончательно избавил Радда от последних сомнений относительно серьезности намерений посла. Воронцов придвинул к окну кресло, Радд после недолгого колебания устроился на подоконнике, и очень скоро оба, кажется, забыли об остальных.

Когда ближе к концу вечера я снова обратила на них внимание, Радд уже чертил пальцем на запотевшем стекле какую-то схему, а Воронцов следил за его объяснениями с величайшим вниманием.

В это время как раз подали чай, и гости понемногу переместились от окон и камина к столу. Шарлотта взялась разливать, леди Джерси почти сразу завладела Артуром и Моррисом одновременно, что удавалось ей, по-видимому, без малейшего труда, а я, получив свою чашку, отошла к камину. Там меня и нашел Эшворт.

— Графиня.

— Лорд Эшворт. Надеюсь, вас хорошо устроили.

— Превосходно. Ваш дворецкий поместил меня в комнату с видом на пруд и предупредил, что по утрам туда ходят мальчики, но что шуметь им запрещено. — Он чуть улыбнулся. — Полагаю, это означает, что шуметь они будут.

— Полагаю, что так.

Некоторое время мы молчали. За моей спиной звякали чашки, с другого конца гостиной доносился голос леди Джерси, а у окна Воронцов по-прежнему беседовал с Раддом.

— Вы были в Лидсе, — сказал Эшворт.

— Мне казалось, это не тайна.

— Ни в малейшей степени. Ваш дворецкий сообщил об этом всем, кто спрашивал, где хозяйка, а спрашивали все. — Он смотрел на огонь. — В Лидсе, насколько мне известно, есть только одно, ради чего стоит проехать сто семьдесят миль в мае.

— Суконный рынок?

— И это тоже. — Он наконец повернулся ко мне. — Я не стану спрашивать, успешно ли вы съездили. Вы ответите, что превосходно, и я не узнаю ничего.

— Тогда о чем вы хотели спросить?

— Я хотел просить вас о разговоре. Не сегодня, — добавил он прежде, чем я успела ответить. — Завтра утром, если позволите. В любой час и в любом месте, которое вы сочтете удобным.

— Это касается того, о чем мы говорили в Гайд-парке?

— Отчасти. С тех пор многое сдвинулось.

— Завтра в десять. В библиотеке, — сказала я, сделав глоток чая.

— Буду.

Эшворт коротко кивнул и отошел к Шарлотте, как раз наливавшей себе вторую чашку. Через минуту они уже вернулись к пошлинам на пеньку, на которых остановились за ужином.

В гостиной становилось тише, и я заметила, что леди Уилкс опять замолчала. За ужином она почти вернулась к себе прежней, но теперь сидела чуть в стороне от остальных, и я подошла к ней.

— Пойдемте со мной.

Она поднялась без вопросов, словно ждала этого, и мы перешли в малую гостиную. Здесь горела одна лампа, окна стояли открытыми, и из парка тянуло сырой травой и сиренью, которая в этом году зацвела поздно. Леди Уилкс села в кресло у окна, сложила руки на коленях и некоторое время молчала, что за все время нашего знакомства случалось с ней, кажется, впервые.

Наконец она заговорила:

— Вы не спросили, почему я приехала, дорогая… Я уехала от сочувствия. Вы не представляете себе, что это такое. Каждое утро приезжают. Каждое утро кто-нибудь сидит в моей гостиной с таким лицом, словно пришел на похороны. Держат меня за руку. Говорят, что он был прекрасным человеком. Смотрят, заплачу я или нет, а когда я не плачу, уезжают и рассказывают, что я держусь удивительно, и в их голосе я слышу, что держусь я, по их мнению, чересчур хорошо. — Она перевела дыхание. — А если я вдруг засмеюсь, как сегодня за ужином, об этом узнает весь Лондон к вечеру следующего дня.

— Здесь не узнает.

— Здесь не узнает, — согласилась она. — Потому я и здесь. Хавершем — единственный человек на свете, который за два дня ни разу не спросил меня, как я себя чувствую. Он спросил, не холодно ли мне у окна, и велел подвинуть кресло. А вчера за картами сказал, что я играю так же скверно, как прежде, и что траур меня нисколько не исправил. — Она вдруг улыбнулась. — Я чуть не расцеловала его.

Я подошла к столику, налила ей немного кларета и протянула бокал. Леди Уилкс взяла его, но пить не стала.

— Уилкс не был прекрасным человеком, — сказала она. — Он был скучным и очень упрямым, он тридцать лет каждое утро читал «Морнинг Кроникл» от первой строки до последней и ни разу не согласился ни с одним словом. И я его, по-видимому, любила. Я поняла это только на третий день после похорон, когда за завтраком никто не бранил газету.

После этого она надолго замолчала. Из большой гостиной приглушенно