Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Карсавин: «Большевизм как религиозное явление»

Идея о том, что большевистская революция, как и установленная ею власть, носят, в отличие от власти «демократов-февралистов» (и даже «генералов-реставраторов»), религиозный, хотя и сильно деформированный характер, неоднократно высказывалась Карсавиным еще до эмиграции. Это касается, например, работы «Восток, Запад и русская идея», вышедшей отдельным изданием в Петрограде в 1922 г., где автор доказывал, что русский воинствующий атеизм, явленный большевиками, является «неотъемлемой составной частью русской религиозности»[516].

А в изданном уже в эмигрантском Берлине «Пути православия» (1923) Карсавин повторил идею о том, что большевизм, в своеобразном, конечно, виде, преодолевает a-религиозность «смутных времён»: «Большевистская государственность выше тем, что живет религиозною, хотя и искаженною идеей, а не абсолютным ничто»[517]. Похожим образом Карсавин рассуждал и в работе «О сущности православия» (1924): «Большевизм – сила консервативная, спасающая, вопреки своим явным устремлениям к разрушительности, и русскую государственность, и русскую национальность, обнаруживающая религиозный смысл и цель нашего народного бытия»[518].

Эта позиция Карсавина, очень далекая от апологии Советской власти, вызывала активное неприятие оказавшихся в эмиграции деятелей «демократического Февраля». М.В. Вишняк, бывший секретарь разогнанного большевиками Учредительного собрания, а теперь влиятельный парижский журналист, писал: «Не случайно, профессор Карсавин отдает предпочтение большевистской государственности, которая “живет религиозною, хотя и искаженною идеей”, по сравнению с “абсолютным ничто” а-религиозного государства, которое символизируется для Л.П. Карсавина в образе демократического Временного Правительства»[519]. Вишняк делает вывод: «Карсавин вообще сторонник православной мечты Достоевского об обращении государства в церковь в противовес католицизму, Риму и его мечте – превратить церковь в государство»[520].

Однако, несмотря на острую критику (в том числе со стороны бывших коллег), Карсавин-эмигрант продолжал активно разрабатывать тему «религиозной сущности большевизма», полагая, что только на этом пути возможно в перспективе его преодоление. В одноименной статье 1925 г. (написанной в Берлине на немецком языке), он утверждал, что на данный момент большевики, как политическая сила, являются, увы, наиболее адекватными выразителями глубинных настроений народа. «Не только устремленностью к величию определяется максимализм русских. Они стремятся к недостижимому, к абсолюту…»[521]. Коммунистический идеал большевиков, отмечает Карсавин, – это нечто принципиально иное, нежели любые проекты современных европейских социалистов. Русский коммунизм – это, скорее, «Царство Божие, как оно было представлено в коммунистически-реформационных движениях Германии XVI века»[522].

Особой формой «коммунистической религиозности» являются, согласно Карсавину, официозные декларации о якобы сугубой «научности» большевизма. В этом смысле «марксистских философов» правильнее называть «филасофами» (от a-sofia – анти-знание)»[523]. «Они не знают, чем собственно является наука, и одурманивают себя квазинаучным бормотанием, в котором их религиозная тоска и мечтательность выдается за действительность, а действительность – за мечту»[524].

Декларируемое советскими теоретиками «безбожие» (а-теизм) – лишь «неосознанный религиозный идеал»: «Как и коммунизм масс, – это форма религии, форма церкви. Коммунистический атеизм слишком страстен и воинственен, чтобы быть только атеизмом неверия»[525]. «Коммунистическая церковь, – писал Карсавин, – имеет собственные непогрешимые книги, свое “Священное писание” – “Капитал” Маркса и бесчисленные комментарии к нему. Она имеет свой ритуал, свои таинства, своих святых»[526].

С печальным сарказмом рассуждая о марксистских идеологах, «фанатиках научности» и т. п., Карсавин хорошо знал, о ком и о чем писал. С такими «теоретиками» его столкнула сама жизнь – в последние месяцы перед высылкой из Советской России, когда он, известный ученый и демократически избранный ректор Петроградского университета, стал едва ли не центральной мишенью для критики со стороны коммунистических активистов.

Один из них, В.А. Тер-Ваганян, большевик с 1912 г., ставший первым редактором официозного идеологического журнала «Под знаменем марксизма», так писал о Карсавине на страницах своего издания весной 1922 г.: «Входит в моду Л. Карсавин. У него две категории поклонников: богомольные старухи, которые вероятно не без охоты слушают его ученые проповеди и читают его душеспасительные брошюры, и усердные интеллигенты, которым стало скучно..»[527]. Издеваясь над Карсавиным и подобными ему религиозно настроенными интеллектуалами, Тер-Ваганян предрекал: «Недалек тот день, когда вся буржуазная интеллигенция начнет вращать тарелки, вызывать духов, ясно видеть и гадать на кофейной гуще, называя это то историей, то философией, то историософией…»[528]

В следующем номере того же журнала, похожим образом по адресу Карсавина высказался еще более высокопоставленный «идеолог», член партии с 1898 г. (!), будущий директор «Института научной философии» и ректор «Коммунистического университета» В. И. Невский. Критикуя статьи Карсавина на религиозные темы, Невский увидел в них «плод расстроенного воображения», «средневековое мракобесие» и «сомнамбулическое бессмысленное бормотание»[529].

Дальше всех пошел в своих рассуждениях профессор-марксист П.Ф. Преображенский, который, «с партийной проницательностью», разглядел в теоретических работах и общественной деятельности Карсавина «претензию на формирование новой государственной идеологии», которая призвана заменить большевистский марксизм. Обращая внимание на то, что «источники философии Карсавина лежат, несомненно, в платонизме» (а в государстве Платона, как известно, правили философы), Преображенский иронически комментирует «политический идеал Карсавина»: «Посадить бы пару Нострадамусов, а за их отсутствием двух проповедников Всеединства (основная идея карсавинской философии. – А.К.) в Совет народных комиссаров, – и всё бы пошло как но маслу…»[530]

Остается вспомнить, что все упомянутые «советские критики» Карсавина, одно время занимавшие в большевистской России видные государственные посты, сами впоследствии стали жертвами «идеологических чисток» и сталинского террора: В.А. Тер-Ваганян был расстрелян в 1936 г., В.И. Невский – в 1937 г., а П.Ф. Преображенский – в 1941 г.

Заключение

Есть все основания полагать, что арест Льва Платоновича Карсавина 16 августа 1922 г. (он пробудет в заключении до 24 октября) явился для него неожиданностью. Перспектива депортации из страны не столько пугала Карсавина, сколько вызывала чувство досады: отлучение от России радикально меняло относительно налаженный быт, стабильную работу в кругу уважающих его коллег и единомышленников, вполне обеспеченную возможность публиковаться в сохраняющихся еще издательствах[531].

Более того, в 1922 г., уже готовясь к высылке, очень многие (и уж точно Карсавин) считали, что ситуация еще может развернуться вспять – и довольно быстро: Россия, полагали они, скоро вернет своих интеллектуалов, и животворная идейная борьба за «религиозное возрождение России» продолжится на родине. Судьба, как известно, распорядилась иначе.

Вся последующая жизнь Л.П. Карсавина, трагически окончившаяся в тюремном госпитале на Дальнем Севере в 1952 г., была посвящена единственной цели – промысливанию и формулировке «новой философии», способной преодолеть «большевизм» за счет углубления подлинно религиозных – христианских в своей основе – оснований русской культуры. Вопрос о самой возможности такой интеллектуальной работы продолжает оставаться актуальным, как продолжает оставаться экзистенциально важной главная дилемма, сформулированная русским мудрецом: Возрождение или гибель?

Литература