Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

специалиста по европейскому средневековью, а затем и как философа истории и исследователя метафизических оснований российской судьбы.

Историк Карсавин, талантливо и динамично превращающийся в помудревшего историософа, старался элиминировать из своих ученых рассуждений любые априорные «интеллигентские» предпочтения: Власть не всегда так плоха, как о ней пишет левая интеллигенция; а Интеллигенция не всегда так безупречна, как она предпочитает думать о себе самой. Обе они – суть разные сегменты единого «правящего слоя», и либо равно сильны и едины в своей метафизической укорененности в национальном религиозном сознании, либо, напротив, болеют примерно одинаковыми недугами, обоюдно толкая общество к опасной пропасти. И горе тому социуму, который, чувствуя деградацию «правящего слоя», поддастся на демагогию интеллигентской контр-элиты, которая, не исключено, является самой «подгнившей» частью ancient regime. И вот тогда, полагает Карсавин, когда старый порядок уже окончательно исчерпает все свои возможности и ресурсы, наступит время решающего социального переворота.

Согласно Карсавину, «Революция» – это не единоразовый политический акт, но протяженный во времени процесс, занимающий годы, а, иногда и десятилетия. Так, по его мнению, произошло с великими европейскими революциями прошлого: в Англии (Карсавин ставит этой революции хронологические рамки: 1640-1653-1660), и во Франции (1789-1800-1815)[497]. Суть Революции – «длительный процесс вырождения правящего слоя, уничтожения его национальною государственною стихиею и создания нового правящего слоя»[498]. Революция – сродни опасной болезни, могущей в перспективе привести как к Ренессансу и к новой обновленной государственности, построенной на прочных метафизических основаниях, так и к окончательному распылению социума, к «превращению народа в простой этнографический материал»[499].

Что касается России, то здесь, согласно Карсавину, один раз уже была своя «революция», на рубеже XVI–XVII вв., вехи которой: 1598-1610-1613[500], и которую историки предпочитают именовать «Смутным временем» или просто «Смутой». Однако, в логике Карсавина, то была действительно растянувшаяся на полтора десятилетия революция, признаками которой были и «вырождение правящего слоя» (в том числе физическое пресечение правящей династии Рюриковичей), и «подъем национальной стихии» (с кризисом привычных форм религиозности и появлением череды лидеров-самозванцев) и, наконец, «национальное исцеление» – с утверждением новой династии Романовых и укреплением государственно-монархической идеологии.

Однако, согласно Карсавину, победа в начале XVII в. новой государственности над «Смутой» не смогла обеспечить «абсолютное основание Православия», как прочного базиса русской самобытности, что впоследствии и сделало возможной насильственную вестернизацию, начавшуюся при царе-реформаторе Петре I и «достигшую апогея» в большевистском перевороте[501].

Знаток европейской истории, Карсавин, никогда не считал Россию принадлежащей к «Западу». Он полагал (и именно это впоследствии сблизило его с т. наз. «евразийцами»), что многие свойства русского характера сходны с чертами восточных цивилизаций: «Пассивность, инертность, безразличие к конкретному и реальному – характерный признак русской души, которая спит. Как спит родственная ей душа далекого Востока»[502].

Однако, был убежден Карсавин, Россия – это всё-таки не Восток, а, скорее, Север, и это позволяет ей сохранять историческую энергетику, хотя и не равномерную (как на Западе), а, скорее взрывчатую, периодически «просыпающуюся»: «Время от времени, на отдельные мгновения, короткие, как лето русского севера и день русской зимы, пробуждается дремлющий дух…»[503]

В этом смысле взгляды Карсавина очень близки «северянской» историософской концепции П.Я. Чаадаева, который в своих «Философических письмах» писал, что Россия «опирается одним локтем на Китай, другим на Германию»[504]. В воображении Чаадаева, над евро-азиатским, двусоставным (Восток-Запад) цивилизованным миром нависает Нечто огромное, с головой на Севере[505].

Русский большевизм, согласно Карсавину, – и есть яркое свидетельство того, что «национальный дух» в очередной раз внезапно «проснулся»[506]. Поэтому, полагает он, коммунистический эксперимент вновь поставил перед Россией «не решенную первою русскою революцией, т. е. Смутою, проблему»: «Быть или не быть России сознательно-религиозною, быть или не быть ей особым культурным миром…»[507] Большевизм, по Карсавину, – это болезненная, извращенная, но неизбежная стадия религиозного ренессанса России.

В своих эмигрантских статьях Карсавин отмечал, что процесс вырождения в России «правящего слоя» стал очевиден для внимательных аналитиков еще в годы русско-японской войны 1904–1905 гг.[508] Однако порожденные этой несчастной войной драматические события 1905 г., которые в историографии принято считать первой русской революцией, Карсавин «революцией» в точном смысле этого слова не признавал. Он считал такую оценку типичным для русской интеллигенции проявлением западноцентризма – привычкой делить события на «хорошие» и «плохие». Поэтому он полагал неправильным причислять события 1905 г. к разряду «хороших революций» и считал их всего лишь «бунтами», принудившими Государя к конституционным реформам[509]. По тем же причинам Карсавин не считал революцией и свергнувший монархию Романовых Февральский переворот 1917 г. В отличие от многих коллег-интеллектуалов, с восторгом встретивших «февральскую весну», Карсавин воспринял ее очень прохладно, – равно как и череду сменявших потом друг друга «временных правительств».

Причины неприятия Карсавиным «Февраля» легко вычитываются из его статьи «Путь православия» (1923): «Государство – часть церкви, церкви в направленности ее на политические задачи… A-религиозное государство осуществляет задание Церкви бессознательно, а потому ограниченно и несовершенно. Оно обессиливает себя своею a-религиозностью, очень хорошо символизируемое русским “Временным Правительством”»[510].

Уже оказавшись в числе пост-революционных изгнанников, Карсавин напишет полные иронии строки об удивительной наивности русского общества, легко поверившего в прекраснодушные лозунги либерального «Февраля»: «Сколько солдатских комитетов присоединялось в свое время к “мудрому вождю русской революции” Родзянко (последнему председателю Государственной Думы. – А.К.), и чем это присоединение кончилось? Сколько русских интеллигентов присоединялось к точке зрения Временного правительства, и в чем их присоединение выразилось?»[511]

Персональный состав всё более «левевших» в 1917 г. «правительств» не вызывал у Карсавина никакого энтузиазма: «Говоривший с надрывом провинциального трагика от имени народа какой-нибудь Керенский (последний премьер Временного правительства. – А.К.) ничего народного не выражал»[512]. Характерно, что претендовавшие на место демагога-популиста Керенского русские диктаторы (как слева, так и справа), согласно Карсавину, в гораздо большей степени выражали глубинные настроения русского народа: «Угнетавший от имени Интернационала русских людей Ленин кое-что выразил, как с другой стороны, и генерал Корнилов»[513].

С определенным сочувствием воспринял Карсавин наступление на большевистский Петроград осенью 1919 г. армии «белого» генерала Н.Н. Юденича, в «правительстве» которого были некоторые близкие Карсавину люди (например, тот же А.В. Карташев). Однако Карсавин, судя по воспоминаниям близко знавших его людей, уже тогда (и как, наверное, никто другой) ощущал глубинную, «метафизическую», силу большевизма, – то, что «История играет за них…»[514]. Казалось, наступление «белых» на обессилевший тогда большевистский Петроград неостановимо, но Карсавин чувствовал, что исход: «Кто кого: Юденич или Троцкий?» не предрешен, а на недоуменные вопросы собеседников: «Сколько же в таком случае могут еще продержаться большевики?», – отвечал: «Сравнительно не так долго – лет двадцать…»