Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

чужой головкой, пока Сеня не найдёт родную. Потом я надел часы и вложил безмен Эдику в ладонь, крючком вниз.

Безмен — Сысолятину. +40 очков тебе. Твой счёт: 420 очков.

Так я узнал, что Эдик у нас Сысолятин. Сорок очков за безмен, который утром чуть не уехал в фургоне вместе с ломом! А сила безмена осталась у меня в руках. Своих весов у меня пока нет, так что ждать ей, пока я их не куплю, а тогда и мои весы будут показывать честную цену, с тем же зароком. Я стоял посреди двора и улыбался во весь рот, а Эдик, наверное, думал, что это я так радуюсь двадцати тысячам комиссии.

Получив безмен, Эдик первым делом отнёс лошадку на пассажирское сиденье, подальше от лома. Потом сам перевесил крокоит, бережно, за шпагат, и выложил Римме Фёдоровне тридцать тысяч, придержав последнюю купюру пальцем. Остальной сарай он взвешивал ящик за ящиком и после каждого лез в поясную сумку с таким лицом, словно ему без наркоза рвали зуб.

— Котёл мне, выходит, Гена сам купил, — сказала Римма Фёдоровна, пряча деньги в карман халата. — А эти с моими пятнадцатью — на зиму.

— Котёл за мной, — пообещал Денис. — Сам выберу, у меня на базе знакомый. В среду привезу и поставлю, газовщиков на подключение сам вызову. А теплообменник у старого сегодня же почищу, до среды продержится.

Римма Фёдоровна поднялась на цыпочки и поцеловала его в чумазую щёку. Денис покраснел до ушей. Каску хозяйка унесла в дом и поставила на полку в прихожей, фонарём к двери.

Эдик захлопнул задние двери фургона, сел за руль и опустил стекло.

— Уважаемый, — позвал он. — А если мне вещь попадётся… ну, с характером. Куда везти?

— На Ильича, в комиссионку, — ответил я. — Спросишь Беляева. Взвешивать не надо, я и так скажу.

* * *

Мама была готова с девяти вечера. Когда я в одиннадцатом часу заехал за ней на такси, она уже сидела в прихожей на табуретке, в пальто, а из-под него выглядывала синяя кофта с люрексом. В сумке у неё лежал папин театральный бинокль в кожаном чехле.

— Раз там зал, пригодится, — объяснила мама, защёлкивая сумку.

— Мам, на галерее, пока идёт лот, гости молчат, — предупредил я в такси. — Нашумит гость — спросят и с того, кто его привёл. А предупреждение у меня уже есть, с первой ночи. Получу второе — и меня выведут за дверь.

— Это за что ж тебе в первую ночь? — изумилась мама.

— Цену с галереи крикнул, — признался я.

— Весь в отца, — вздохнула мама. — Тот в оперном «браво» кричал, когда зал уже в очереди в гардероб стоял. Ладно. Значит, буду молчать за двоих.

Таксиста я попросил высадить нас у остановки «Школа», ниже по Ильича.

— Чего ж не до магазина подъехали? — удивилась мама, выбираясь из машины.

— Хочу одну витрину посмотреть, — ответил я. — Тут рядом.

Кабанов вчера продал свою табличку — привратника «Трёх полос» — «Ладье», и мне хотелось посмотреть, куда «Ладья» её поставила. Ближе всего к нам у «Ладьи» на Ильича стоит скупка «Деньги сразу», в бывшей «Оптике». Туда мы и пошли.

Скупка светилась белой вывеской, на стекле ещё держались старые буквы «…ТИКА». Витрина за ними была тёмная. На подоконнике, прислонённая к стеклу, стояла табличка «ПЕРЕРЫВ» с картонными стрелками часов, и над ней ярко горела плашка, повёрнутая к улице изнанкой: вещь не спала, а ведь ключ таблички у Надежды Аркадьевны вчера умер.

Похоже, «Ладья» разбудила уснувшую табличку и забрала себе: теперь у «Ладьи» вход на Аукцион прямо из скупки, в нескольких минутах ходьбы от нашей витрины.

— Перерыв у них, — хмыкнула мама. — В двенадцатом часу ночи.

От «Оптики» мы пошли по Ильича к Ларисиной комиссионке, где стоит моя витрина. Я отпер дверь магазина своим ключом и провёл маму между вешалками. Пальто она повесила на свободные плечики рядом с шубами. Я дождался полуночи и погасил лампу в витрине. В стекле, как каждую полночь, вместо нашего отражения проступил коридор.

— Толкай, как дверь, — подсказал я.

Мама толкнула стекло, и её рука ушла в него по запястье. Она ахнула, выдернула руку и пощупала пальцы, все ли на месте. Пальцы были на месте. Тогда она взяла меня под локоть, и я шагнул первым. Коридор ждал нас как обычно: двадцать шагов скрипучих досок, жёлтые лампы без единого провода, тепло, как летом на веранде, запах воска и дерева.

В приёмной Надежда Аркадьевна писала в Книге. Маму она нашла в записях раньше, чем я успел её назвать.

— Беляева Галина Петровна, гостья, — прочитала Надежда Аркадьевна и оглядела мамину кофту. — Проходите.

Надежда Аркадьевна отложила перо, связка у неё на поясе звякнула, и я посмотрел на связку.

Среди латунных ключей висел ключ «Трёх полос» и звенел вместе с остальными.

— Надежда Аркадьевна, это же он, — удивился я. — Вы его вчера убрали к мёртвым.

— Убрала, — спокойно подтвердила Надежда Аркадьевна. — Проданный привратник засыпает, Беляев. Только спящую вещь, бывает, будят снова. Этого разбудили, поставили в новое окно, в скупку на Ильича, и записали у Книги.

Догадка у «Оптики» сошлась. Меня так и подбросило изнутри, как бывает, когда под лупой проступает клеймо, которое я назвал заранее. Но будят, видно, не всякую вещь: ключ от Грачёвского ларька с августа так и лежал у неё в ящике тусклым. Чем «Ладья» разбудила табличку Кабанова, я не знал.

Я повёл маму в зал. На пороге она остановилась, и торопить её я не стал. Сотня столов под зелёными лампами, колонны уходят в темноту, где потолка не разглядеть, галерея полукругом, помост с кафедрой и табло во всю стену. Я ходил сюда уже две недели, а сейчас смотрел мамиными глазами и снова не мог насмотреться.

— Батюшки, — прошептала мама.

Через зал мы шли медленно: у каждого стола мама сбавляла шаг. Над чьей-то фарфоровой пастушкой висела плашка, и мама провела сквозь неё ладонью, как сквозь пар над кастрюлей.

— Ценники теперь электронные, что ли? — удивилась она. — А шнур где?

— Шнура нет, мам, и это не ценник, а плашка, — ответил я. — На ней написано, что вещь умеет, чего с ней делать нельзя