Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

когда твой покупатель надумает, — решила Римма Фёдоровна. — В «потом» я с девяносто второго года не верю. У нас с Геной тогда на книжке «потом» лежало, на «Жигули». Сейчас на него разве что коробок спичек купишь.

— Да кому они нужны, камни эти, их никто не берёт, — вмешался Эдик и сдвинул кепку на затылок. — Ладно, мать, за всё десять тысяч. — Он покосился на щётку у меня в ладони. — Пятнадцать. И поехал я, у меня ещё два сарая до обеда.

— Камни никто не берёт, а цена на них у тебя растёт по пять тысяч за фразу, — заметил я. — Ещё три фразы, и сам дойдёшь до моих тридцати.

Денис у крыльца закашлялся, чтобы не засмеяться вслух.

— Один говорит тридцать, другой пятнадцать. — Римма Фёдоровна скрестила руки на халате. — Я вас обоих первый раз вижу. Ты хоть вежливый, а тоже, поди, перекупщик.

Словами её было не убедить. Я вынес из сарая Генин безмен, пружинный, стальной, с латунной стрелкой и шкалой до пятидесяти килограммов.

— Камень безменом оценивать будешь? — хохотнул Эдик и выхватил у меня безмен. — Уважаемый, ты с утра чего пил?

Над его рукой повисло бледное «40». Весь именной курс — у человека, который пять минут назад называл Генины свёрла ломом.

— Чай из термоса, — ответил я. — Вот и держи сам, чтобы потом не говорил, что я стрелку пальцем придержал. И начнём с того, что ты знаешь лучше меня. Почём сейчас медь за кило?

— По семьсот, — бросил Эдик.

Эдик вытащил из кузова Генин моток медного провода, подцепил его на крючок и прикинул на руке:

— Кило шесть тут.

Стрелка пошла вниз и встала на четырёх с небольшим.

— Врёт твой безмен, — хмыкнул Эдик. — Шесть кило, я сам грузил.

— Он не килограммы показывает, — поправил я. — Сколько бы ты за этот моток честно отдал? Шесть кило по семьсот.

— Четыре тысячи двести, — посчитал Эдик и уставился на стрелку.

Потом он молча повесил на крючок Генины свёрла. Стрелка встала на двух.

— За советские свёрла в масле я бы две тысячи и дал, — буркнул Эдик.

Безмен врал про килограммы и говорил правду про деньги. А я пятнадцать лет за прилавком учился называть настоящую цену!

Крокоит я завернул обратно в газету, перевязал шпагатом и подвесил на крючок за узел и только после этого убрал из-под свёртка ладонь. Трясти такую щётку нельзя. Стрелка прошла десятку, двадцатку и встала на тридцати.

— Так он у тебя тоже цену показывает? — Римма Фёдоровна наклонилась к стрелке. — Гена всё на нём проверял. Я спрошу, почём камушек, а он за безмен берётся. Думала, смеётся надо мной… Выходит, ты не врал, сынок.

— А теперь повесь свою лошадку, — предложил я Эдику. — Ту, которую в городе за две сдашь.

— Её-то зачем? — Эдик всё-таки достал лошадку из кузова. — Каслинская. Таких на каждом рынке по две тысячи.

— Новоделы, современные копии, идут по две тысячи, — уточнил я и повернул лошадку к свету. — Клеймо на подставке старого образца, но его и на копиях повторяют. А вот литьё чистое, ни одного пузыря в чугуне, и гриву после отливки доводили вручную, до волоска. Копию за две тысячи так доводить никто не станет. Вешай.

Эдик повесил, и стрелка встала на тридцати пяти.

Эдик выругался так, что Римма Фёдоровна перекрестилась. Потом он снял лошадку с крючка и прижал к куртке свободной рукой.

— За две, — хрипло повторил он. — Я ж её за две бы отдал.

Покупателя на безмен я нашёл, но безмен был Генин, а не мой, так что сначала предстояло договориться с хозяйкой.

— Римма Фёдоровна, позвольте продать безмен Эдику через наш магазин, — попросил я. — Вы сами видели: на одной лошадке безмен ему тридцать три тысячи сберёг. Попрошу с него сто тысяч. Комиссия магазина — двадцать, вам — восемьдесят: котёл с установкой и ещё сорок сверху.

— Продавай, сынок, — махнула рукой Римма Фёдоровна. — Мне он без Гены ни к чему.

— Сто тысяч? — Эдик чуть не выронил лошадку. — За железку с пружиной?

— Безмен тебе нужнее, чем кому другому, — объяснил я Эдику. — Медь и лом ты знаешь лучше меня. А такая лошадка через твой фургон проходит не одна, и сдаёшь ты их как новодел. С безменом не отдашь ни одной. Только у таких вещей всегда есть запрет. У этого он такой: пока безмен твой, всё, что покупаешь, вешаешь на крючок и платишь столько, сколько покажет стрелка. Дашь хоть рублём меньше — стрелка уснёт, и останутся тебе одни килограммы.

— А продаю я тогда как? — насторожился Эдик.

— Как продавал, так и продавай, — успокоил я его. — Запрет только на то, что покупаешь.

Эдик вернул мне безмен, сдвинул кепку на лоб и стал считать вслух, загибая пальцы, торчащие из перчатки.

— Выходит, обычный сарай, какие я по пять тысяч беру, по стрелке тысяч на пятнадцать потянет, это десять тысяч сверху с каждого. — Эдик посмотрел на лошадку у себя на груди. — Зато за уже купленное доплачивать не надо. А у меня с утра в кузове весь Монетный, и в гараже добро третий год не разобрано. Три такие лошадки — и безмен окупился.

— Беру, — решил Эдик и покосился на борт своего фургона. — Хоть «Куплю дорого» теперь не враньё будет.

Квитанцию комиссионки я выписал на крышке Гениного ящика, и Римма Фёдоровна в ней расписалась. Восемьдесят тысяч Эдик перевёл ей с телефона на пенсионную карту, и она, надев очки, дважды перечитала сообщение из банка. Двадцать тысяч комиссии он отсчитал наличными. Две из них я отдал Денису — его десятая часть за то, что привёз меня к этому сараю, остальное положил в конверт для Ларисы.

— А я-то думал, на пирожки. — Денис пересчитал купюры и сунул их в карман к шурупам.

Продавал безмен теперь я, и, пока держал его, у меня оставалась одна проба, как с готовальней. Я снял с руки свою «Амфибию» с неродной головкой и повесил на крючок за ремешок. Стрелка сдвинулась совсем чуть-чуть. Я усмехнулся: часы с чужой головкой и стоят как часы с