Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

столь же вероломной, неотступной, могущественной и разрушительной для будущего, как похоть», – утверждал он. В похоти он видел «собутыльника всех прочих преступлений»[1002]. Наиболее сильное влияние похоть оказывает на молодежь. Комсток считал ее хищной птицей, которая когтит внутренности детей, или жутким чудовищем, что стоит над кроватками спящих детишек, дожидаясь момента, чтобы сразу, как только они проснутся, проникнуть им в головы. Похоть рекламируют повсюду, и самые ценные члены общества более других подвержены зову воображения.

Страх перед порнографией не представлял собой слепого невежества или догмы. Комсток просто применял на практике знания, накопившиеся за два предыдущих века. Еще со времен эпохи Просвещения философы подчеркивали важность образования и внешних факторов для формирования личности. Наш разум и нравственные привычки формируются как отклики на воздействие внешнего мира. Сознание – лишь снежный покров, на котором виден самый слабый отпечаток. Мы не рождаемся теми, кем стали сегодня. Нас, по сути, формируют обстоятельства. Комсток цитировал философа Джона Локка, подчеркивая значимость малейших влияний «в нежном младенческом возрасте»[1003]. Локк сравнивал людей с реками: «небольшое усилие может отвести податливые воды в русла, которые заставят их течь почти в противоположных направлениях», – писал он. Комстоку эта мысль не приносила облегчения. Она внушала ему ужас. Если добродетель и порок не происходят только изнутри, а сознание каждого человека формируется под влиянием окружающего общества, тогда каждый отвечает не только за себя. Он отвечает за всех. Такое нравственное бремя взвалил на себя Энтони Комсток, и с годами оно не делалось легче.

Гнуснейшее свойство порнографии заключалось в том, что она использовала дары разума. Одержимого похотью терзали память и воображение. Даже если грешник много лет назад вступил на путь праведности, малейший толчок – жест, имя, песня – мог воскресить в его сознании слова и образы, заложенные туда, подобно часовой бомбе. Пьяный может протрезветь. Обжора – ограничить себя в еде. Безбожник – обрести веру. Но от впечатления, которое произвела на тебя непристойная картинка или история, не избавиться никогда: раз ты прочитал книгу, она остается с тобой навеки.

В 1915 году Комсток умирал от пневмонии[1004]. Выхаркивал кровь с кашлем, и, хотя дышать ему было тяжело, а говорить и подавно, он вызвал к постели стенографистку, дабы продиктовать инструкции своему преемнику. Уже на следующее утро, 22 сентября[1005] (в свой день рождения), главой НЙОИП был назначен Джон Самнер; проигнорировав инструкции, он перестал преследовать производителей противозачаточных средств и вернул Общество к решению его исконных задач: поиску аморальных книг, журналов и изображений. Любому главе Общества по искоренению пороков надлежало быть таким же настырным, как и преследуемые им порнографы, но Самнер действовал скорее изощренно, чем жестоко. Он подчеркивал, что взаимодействует с общественностью – писал письма в газеты, участвовал в дебатах на самом высоком уровне, например с Кларенсом Дэрроу[1006], в надежде добиться признания, используя силу разума. Однако этот лоск трезвомыслия лишь прикрывал рвение, придававшее Самнеру куда большее сходство с Комстоком, чем ему самому бы хотелось. Когда Джон Самнер патрулировал улицы Нью-Йорка, угрожал школьникам, разгонял вечеринки и сжигал книги, за его спиной постоянно маячил призрак Комстока.

15

Илия грядет

«Я тружусь, как раб на галере[1007], как осел, как скотина, – писал Джеймс Джойс в одном из своих писем. – Даже спать не могу. Эпизод про Цирцею и меня превратил в животное». В декабре 1920 года, в темной квартирке на улице Распай, он снова мучился от ирита. После операции зрение упало еще сильнее, и, по мнению самого Джойса, только жар газовой плиты спасал его от новой глаукомы. В последних их меблированных комнатах он мерз так, что во время работы накидывал на плечи одеяло и заматывал голову платком[1008]. Писал, когда не лежал в постели с очередным приступом боли, а когда лежал, думал над текстом[1009]. К «Цирцее» он приступил в апреле 1920 года, ожидая, что справится за три месяца[1010]. К декабрю работал над девятым вариантом[1011], эпизод все разрастался, вставка за вставкой, – Джойс до поздней ночи водил пером по бумаге, едва что-либо различая в тускло освещенной комнате[1012].

Он наконец-то добрался до экватора книги. В «Цирцее» Леопольд Блум вслед за Стивеном Дедалом отправляется в Ночной Город, и там, в веселом доме у Беллы Коэн на Тайрон-стрит, разворачивается сложная фантасмагория, после которой Блум спасает Стивена от потасовки с солдатами-англичанами, смахивает стружки с его одежды и провожает домой. Ничего сокровенного не осталось – все до единой мысли, страхи, воспоминания и кошмары выложены в борделе на всеобщее обозрение, и бордель всех поглотил.

Главной героиней этого эпизода стала колдунья из гомеровского эпоса, которая превратила спутников Улисса в свиней. Улисс отправляется в ее чертог вызволять свою команду, и бог Гермес вручает ему траву, способную уберечь от ее заклятий. Трава, спасшая Улисса, называется Моли (такие вещи никогда не совпадения). Джойс размышляет, не происходит ли слово «сифилис» от Цирцеи, возможно, от греческого συφιλισ: suó + philis[1013]. «Свиная любовь» – заклятье, ввергшее людей в животное безумие. После того как Улиссу удается убедить Цирцею вернуть его спутникам человеческий облик, она устраивает им пиршество, которое длится целый год. Работа над «Цирцеей» заняла у Джойса на несколько месяцев больше планируемого. Местами эпизод превращается в карнавал, в кошмар, в фантасмагорию и галлюцинацию. Творятся чудеса, наносятся унижения. Мужское и женское меняются местами. Часы пляшут. Мотыльки говорят.

Почти всё и все, кого читатели видели на протяжении дня, возвращаются в обличье кошмара. Герти Макдауэлл упрекает Блума («Несчастный женатик! Я тебя люблю за то, что ты мне так сделал»[1014]). Буян Бойлан швыряет ему монетку и вешает шляпу на его рогатую голову («У меня маленькое личное дельце к твоей жене»[1015]). Блум пожимает руку слепому юноше («Мой более чем Брат!»[1016]). «Златобронза»[1017], – перешептываются проститутки. Мимо проходит, роняя орешки, коза. Появляется отец Долан – отругать Стивена за очки, которые он разбил в «Портрете» в возрасте шести лет («Маленький ленивый выдумщик»[1018]). Является тень матери Стивена, точно тень матери Джойса, изо рта у нее капает зеленая желчь (он просит ее сказать, что она его любит). Отец Блума, давным-давно покончивший с собой, касается лица сына «хищными когтями»[1019]. Наконец к ним присоединяется долгожданный Илия и открывает судилище («Прекратите-ка там треп в помещении»[1020]). Входит сын Блума Руди – такой, каким стал бы, если бы не умер в младенчестве.

Джойс почти месяц ничего не отвечал на срочное послание Куинна, касающееся суда над «Навсикаей», а