Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

— Прежде чем кто-нибудь ещё выпьет кофе из этой кофемолки, я хочу знать, кого и чем она уже связала, — предложил я. — Расскажете мне все три отцовских случая — зачту вам часть долга за «Смену».

Ветров долго смотрел на отцовское «видел трижды».

— Подумаю, — ответил он, на этот раз без длинной фразы.

До конца часа он больше не сказал ни слова, а я ещё раз прошёл с лампой поля, от подвала на Калинина до обложки. Теперь я читал не карандаш, а чернила и по-хорошему завидовал старику. Своё дело на том и стоит — знать, у кого какая вещь и к кому ей идти, а он знал это про весь город. Кирилл по тем же строкам искал только, чью дверь купить. На шестидесятой минуте Ветров щёлкнул секундомером, закрыл книгу и завязал бечёвку.

— Думайте, Герман Львович, — сказал я, забирая с верстака смартфон. — Только вашу книгу «Ладья» копировала, и «видел трижды» тоже прочла. Тех троих она будет искать без вас.

* * *

Если верить книге старика Ветрова, «Три полосы» ходили на Аукцион через ларёк Юры Кабанова, и дверь там держала табличка «ПЕРЕРЫВ» в окне. Против Кабанова Кирилл не записал никакого долга, только сегодняшнее число. Похоже, Кабанова никакая беда не прижала: ему просто предложили цену.

Жека из «Трёх полос» теперь ночами крутился в зале при Кирилле и носил ему мои разговоры. Продаст Кабанов табличку, пока Жека в зале, — дверь «Трёх полос» умрёт у Жеки за спиной. Выйти он сможет только через чужую дверь, если её хозяин запишет его у Надежды Аркадьевны своим гостем. Чья дверь его выпустит, тому он и будет должен. Позвонить Жеке я не мог: смартфон дозванивается по имени и фамилии, а его фамилии я не знал.

С крыльца мастерской я нажал вызов на пустом наборе:

— Кабанов Юрий, хозяин таблички «Перерыв». Насчёт двери «Трёх полос».

Кабанов ответил басом, за спиной у него грохотали ящики:

— Ну?

— Беляев, «Дом быта», — представился я. — «Ладья» сегодня покупает вашу табличку. Своих предупредили? Жека через неё ночью пойдёт.

— Табличка моя. Кому хочу, тому и продаю, — отрезал Кабанов. За трубкой снова грохнуло. — А со своими я как-нибудь без вас разберусь. Понял?

— Ваша табличка — ваше дело. Всего доброго, — ответил я, хмыкнув на его хамство, и отключился.

Что ж, ночью сам с Жекой поговорю. Будет ему сюрприз.

* * *

Мастерскую Сени Пахомова я нашёл к часу дня.

Над спуском в подвал на Калинина была прибита жестяная вывеска «Ремонт часов. Изготовление ключей», а на застеклённой двери внизу белела записка: «Звонок не работает. Стучите громко, мастер глуховат». Я постучал так, что задребезжало стекло. Никто не отозвался, и я толкнул дверь.

В подвале вразнобой, как воробьи на проводах, тикали сотни часов. У порога на гвозде красовалась деревянная ключница-домик с резной крышей, а на её крючках висели чужие ключи с бирками: «кв. 14, Люба — цветы поливать», «гараж 212, Толик в рейсе до пятницы», «баба Нина, если не откроет — звонить дочке». Над домиком, лицом в комнату, висела плашка, которую я знал наизусть по нашему самовару: держит дверь для своих, зарок — не продавать.

Сам хозяин, лет семидесяти пяти, сидел за верстаком под лампой, с часовой лупой в глазу. Обернулся он, только когда я встал у него за плечом.

— Часы принесли? — спросил он.

— Беляев, оценщик с Ильича, — представился я погромче. — Я насчёт ключницы.

— И вы туда же. — Он вынул лупу. — Вчера из «Ладьи» приходил молодой, в верблюжьем пальто. Шестьдесят тысяч давал за домик, который я в семьдесят восьмом из посылочной фанеры выпилил.

— Продаёте? — уточнил я.

— Думаю. — Сеня ткнул отвёрткой в листок с печатью, приколотый под часами. — Подвал теперь не горсоветовский. Новый хозяин аренду втрое поднял, и набежало сорок восемь тысяч долга. Не отдам до двадцать пятого — выметайся со всеми часами.

Карандаш Кирилла не ошибся ни в сумме, ни в дне.

— Через эту ключницу вы ходите на Аукцион. — Я кивнул на деревянный домик у двери. — Продадите её — потеряете вход. Шестьдесят тысяч получите, потратите, а дверь уже не вернёте.

Ответить он не успел. В дверь заколотили, как велела записка, и в подвал заглянула соседка в пуховике, с пакетом из «Магнита».

— Сеня, я за ключом! — крикнула она с порога. — Люба цветы просила полить, а сама в санатории до вторника.

Ключ с биркой «кв. 14» она сняла с крючка без спросу и ушла. Пахомов проводил взглядом пустой крючок.

— Вот вам и деревяшка, — проворчал он. — Продавать душа не лежит, а платить нечем. Что посоветуете?

— Ключницу не продавать. Деньги на долг поищем в другом месте, — ответил я и огляделся.

Под верстаком, за мешком ветоши, стоял ящик с латунными уголками, затёртыми до белизны. Под гвозди так не оковывают, так делают футляры для хорошего инструмента. На крышке кто-то давным-давно вырезал ножом «П. Ф.».

— А что у вас в этом ящике? — Я присел у верстака. — Судя по уголкам, вещь не из дешёвых.

— Станок учителя моего, Петра Фёдоровича. — Он нехотя вытянул футляр на свет и откинул крышку. — Я на нём с восемьдесят пятого не точу, у меня свой.

В синем бархате лежал воронёный часовой токарный станочек с клеймом «G. Boley Esslingen».

— Болей, эсслингенский, начала прошлого века, — опередил меня старик. — Только кому он теперь нужен? Нынче все на китайских точат.

Я вынул из гнезда в футляре цангу — зажим, которым станок держит деталь, — и повернул её к лампе. На боку было выбито клеймо Boley и цифра размера. На второй цанге — то же клеймо и следующая цифра, на третьей тоже. Я перебрал все до последней: размеры шли по порядку, без пропусков, и ни одной чужой цанги. В груди у меня потеплело, как всегда бывает, когда вещь оказывается лучше, чем думает о ней хозяин.

— Коллекционерам нужен, — возразил я. — Разрозненный Болей уходит тысяч за тридцать, а родной комплект — все цанги болеевские, без пропусков, в своём футляре — ищут годами и платят за него вдвое с лишним. Есть у меня