Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

не для того, чтобы предотвратить рост числа похотливых читателей, а чтобы пресечь широко распространенное в викторианской Англии гражданское неповиновение. После того как в 1857 году британский парламент принял Закон о непристойных публикациях, британским судам все еще приходилось самостоятельно устанавливать, что есть непристойность, но в 1868 году, при рассмотрении дела против богоборческого памфлета «Разоблачения на исповеди», появилась возможность конкретизировать закон. Памфлет представлял собой набор выдержек из теологических трактатов, призванных подготовить католических священников к ответам на вопросы, которые могут поступить от прихожан, кающихся на исповеди в грехах. Греховно ли законным супругам переглядываться и произносить срамные слова?[996] (Иногда да.) Совершает ли супруг смертный грех, если не изливает семя после начала совокупления? (Нет, если это делается по обоюдному согласию.) Грешно ли думать о покойной супруге во время соития со второй женой? (Да.) Совершает ли вдова грех, если испытывает удовольствие при воспоминании о соитиях? (Да, причем тяжкий.) Всегда ли считается смертным грехом, если супруг «помещает свой – в уста супруги»?[997] (Мнения расходятся.)

Вряд ли кто потрудился бы читать эти нравоучительные писания, если бы «Разоблачения на исповеди» были посвящены чему-то, кроме внебрачного секса. «Звучит второй вопрос – грешат ли супруги, совокупляясь в неестественной позе, и если да, то как?» Ответ таков: «Поза является неестественной, если соитие происходит необычным образом, а именно сидя, стоя, лежа на боку или сзади, как у скотины; также если мужчина лежит под женщиной». Все эти позы считались греховными.

«Разоблачения на исповеди» свидетельствовали о существовании любострастия в рамках католической доктрины и при этом были явственно непристойными. У викторианцев любые разговоры о неестественных сексуальных практиках (даже если для этого использовались слова, не способные вызвать никакого сексуального отклика) считались непотребством. Некоторые читатели памфлета так впервые и знакомились[998] с непотребством – у них возникали мысли, которые иначе никогда не пришли бы им в голову.

Когда дело слушалось в Суде королевской скамьи, судьи этой высшей инстанции памфлет единодушно запретили. И заодно верховный судья Англии Александр Кокберн создал строжайшее правило Хиклина, хотя сам ни в коей мере не был ханжой. Более того, Кокберн пользовался репутацией весьма посредственного судьи, при этом лентяя и женолюба (однажды вылез в окно гардеробной замка Ружмон, чтобы его не застукали с чужой супругой). Он никогда не был женат, но имел двух незаконнорожденных детей, а когда в 1864 году премьер-министр предложил дать ему звание пэра, королева Виктория отказала на основании его «повсеместно известной безнравственности»[999]. Тем не менее неприятная ситуация, сложившаяся вокруг «Разоблачений на исповеди», даже лорда Кокберна превратила в моралиста. На суде представитель ответчика по мере возможности уклонялся[1000] от обсуждения того, к каким последствия может привести распространение памфлета, но это не имело никакого значения, поскольку все в зале суда знали заранее: итогом его распространения станут масштабные бунты.

Все началось с того, что в городке Вулверхэмптоне некий полицейский перехватил 252 экземпляра памфлета у торговца металлом – тот продавал их по шиллингу. Продавец был членом Протестантского избирательного союза, ставившего перед собой цель избирать членов парламента, которые будут «радеть за протестантскую сущность Библии и СВОБОДУ БРИТАНИИ». Союз специализировался на подрывной пропаганде, самым выдающимся его оратором стал ирландец по имени Уильям Мёрфи, который повсеместно клеймил лихоимство католического клира, чем подстрекал к действию толпы озлобленных ирландцев. Но власти и британская пресса по-настоящему обратили на него внимание только после его визита в Вулверхэмптон в 1867 году. Во время первой лекции Мёрфи ирландцы швыряли камни в окна лекционного зала, несколько человек пострадало, и дочитать лекцию про «Разоблачения на исповеди» Мёрфи смог, только когда лекционный зал превратили в цитадель, окруженную сотнями полицейских, военных кавалеристов и недавно приведенных к присяге констеблей. Противоречия между конфессиями достигли апогея, поэтому, выяснив, кто торгует «Разоблачениями на исповеди», полицейские обыскали его дом и конфисковали все экземпляры.

Союз обжаловал обвинения в непристойности, а конфликт между католиками и протестантами только обострился. Мёрфи пообещал доказать жителям Бирмингема, что «каждый папский священник убийца, людоед, лгун и воришка»[1001]. После его лекции католики начали врываться в дома протестантов и крушить мебель. Протестанты в ответ разгромили католическую церковь и двинулись в ирландский квартал Бирмингема с кольями, стали вламываться в дома и выносить мебель с пением: «Слава, слава, аллилуйя!» За неделю беспорядков Союз продал около 30 тысяч экземпляров памфлета. Его приобретение стало актом солидарности.

К моменту, когда дело попало в Суд королевской скамьи, памфлет действительно превратился в угрозу миру и правопорядку во всей центральной части страны. Лекции Мёрфи в Аштон-андер-Лине спровоцировали восстания протестантов – двадцать ирландских домов было разграблено, один ирландец погиб, а межконфессиональные расправы стали плодородной почвой для группы ирландских националистов, называвших себя фениями: в 1867 году они совершили нападение на Честерский замок, застрелили сержанта полиции и бросили бомбу в тюрьму Клеркенвелл – двенадцать погибших, пятьдесят раненых. После взрывов и беспорядков политические намерения памфлета уже никого не заботили. Важны были последствия.

Тот факт, что памфлет, содержащий сексуальные откровения, может вызвать подобную бурю, заставил Кокберна сделать вывод относительно всех текстов, циркулировавших среди грамотного населения: слова опасны, закон должен предоставлять защиту от урона, который они способны нанести, причем превентивно. Но как быть с книгами, воздействие которых не столь однозначно – и когда на улицах никаких беспорядков? Все, что было полезного в деле Хиклина, стало проблемой для лорда Кокберна, пытавшегося вывести более общий юридический принцип. После бунтов Мёрфи уже не оставалось места размышлениям о том, что «тлетворность» слов не так просто обнаружить. Проще было настоять на сожжении книги еще до того, как у нее появился шанс быть прочитанной.

Понятия судьи Кокберна о превентивной цензуре прекрасно вписывались в доктрину ревностных церковников о сохранении чистоты в мире греха. Рьяное стремление Энтони Комстока и Джона Самнера искоренить безнравственные книги и изображения объяснялось их верой в то, что наилучший способ послужить Господу – истребить семена греха еще до того, как их посеют: уничтожить книги тлетворного толка прежде, чем они начнут уничтожать целые семьи. Самым тлетворным грехом почиталась похоть. Именно она заставляла грешника впервые оступиться, а уж потом направляла его по дурному пути. Похоть – путь в бордель, бордель – путь к болезни. Похоть ослабляла и тело, и душу. Рушила браки. Подталкивала к плутовству. Подстрекала к праздности и буйству. Делала своих жертв слепыми к последствиям и лишала их чувства ответственности, которое только и удерживает общество от анархии.

Понятия Комстока о пагубности похоти представляли собой приукрашенный вариант представлений, закрепленных в британском и американском законодательстве. «Не существует в обществе иной силы