Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

материнстве Андерсон. Он писал Паунду, что ее девственность – если она девственница – «перезрелый плод, того и гляди лопнет»[954]. «Лесбианизмы» Гринвич-Виллидж, яйцещемящее манхэттенское иммигрантское море и эпос Джойса о человеческом теле заставляли Куинна задуматься о собственном страждущем теле, о недалеком конце. Джойс претворял в искусство многочисленные формы гибели и гниения человека еще при жизни. Куинн оставался в плену собственной смертности, и не имело значения, сколько он приобрел картин и сколько выиграл тяжб.

Тем не менее азартные препирательства в зале суда помогали отогнать страх смерти, а защита Джойса от обвинений в непристойности требовала хитроумного крючкотворства, которое Куинна всегда бодрило. Свою аргументацию он собирался построить на британском законодательстве середины XIX века, поскольку определение непристойности, на котором основывалась англо-американская юриспруденция в 1920 году, было дано одним британским судьей в 1868-м: «Считаю, что для установления непристойности следует задаться вопросом, имеет ли материал, признанный непристойным, тенденцию развращать и разлагать умы тех, кто открыт для подобных безнравственных воздействий и в чьи руки могут попасть публикации такого рода»[955]. Это определение непристойного получило название «правило Хиклина», и оно полностью преобразило законодательство о непристойности. Правило Хиклина не было направлено против порнографов, которые зарабатывали на книгах, оскорбительных для любого «трезвого ума» (как это сформулировал автор Закона о непристойных публикациях), непристойность книги определялась через ее воздействие на самых уязвимых читателей – тех, чей разум «открыт для подобных безнравственных воздействий». Тем самым сфера применения закона менялась: он не защищал трезвые умы, а спасал от беды нетрезвые[956]. Сладострастные читатели и впечатлительные юные дочери способны были лишить цельности и нравственности самый изощренный литературный замысел.

Опираясь на правило Хиклина, Куинн выдвинул тезис, что книга не может быть аморальной, если она невнятна, неприятна или приватна. «Нельзя поднять литературное произведение на несколько тысяч метров в синее небо на аэроплане, туда, где его никто не видит, дать пилоту прочитать его вслух, а потом объявить "аморальным" в силу буквы закона»[957]. Произведение должно «лишить цельности и нравственности» хотя бы один ум, причем судьи, как правило, считают «лишение нравственности» синонимом «эротического возбуждения». Имелось в виду следующее: если бы Герти была уродкой – если бы внешность ее никого не возбуждала, – она оставалась бы в рамках закона. Куинн продолжил: «Допустим, молодой человек влюблен в женщину, а мать пишет ему в письме: "Сынок, женщина, к которой тебя влечет, совсем некрасива… она потеет, воняет, пускает ветры. У нее блеклая кожа и зловонное дыхание. Когда она ест и отправляет иные естественные надобности, она издает неприятные звуки"» – мать пишет неприглядную правду с целью нравственного воздействия на сына. Герти Макдауэлл, по словам Куинна, тоже сообщает мужчинам добродетельный импульс. Куинн усматривал в Джойсе сходство со Свифтом и Рабле: он не живописует безнравственную красоту. Он живописует неприглядную правду[958].

Трудно сказать, что именно в Герти Макдауэлл показалось Куинну столь отвратительным.

Она сильно откинулась назад, стараясь разглядеть фейерверк, обхватила колени руками, чтобы не потерять равновесие, и совершенно никто не мог увидеть, только она и он, когда она совсем открыла свои хорошенькие ножки, вот так, они были нежно упругие, изящно округленные, словно выточенные, и ей казалось, будто она так и слышит его неровное тяжкое дыхание и гулкий стук его сердца[959]…

Что именно в Герти должно было вызывать отвращение читателя – что она сентиментальна или (как мы узнаем ближе к концу главы) что она хромая? Типично джойсовский прием – реальность сметает фантазии Блума, когда Герти, прихрамывая, уходит прочь – через много страниц после того, как автор описывает ее хорошенькие ножки. Если именно это и делает ее непривлекательной, тогда да – текст Джойса, возможно, и аморален с точки зрения закона.

Одно-единственное слово в правиле Хиклина – слово, которое Куинн намеренно проигнорировал, – колоссальным образом расширяло полномочия судей, превращая цензуру в инструмент профилактики. Издатели, книгопродавцы, печатники и писатели отвечали по закону не только за развращение читателей, но и за «тенденцию» к развращению. В правиле Хиклина подчеркивалось гипотетическое воздействие книги на гипотетического читателя, а значит, суждение о непристойности переносилось в сферу воображения – во всяком случае сам судья был решительно не подвержен всем этим «безнравственным воздействиям». Напротив, его задача состояла в том, чтобы определить, может ли книга развратить человека, ничем на него не похожего. Судье Корригану предстояло заглянуть в мысли юной дочери Огдена Брауэра (которая, в свою очередь, заглядывала в мысли Герти Макдауэлл) и представить себе ее потенциальный отклик. По закону судье полагалось самому в той или иной степени стать Джойсом.

Куинн, возможно, был прав в отношении нравственных уроков и неприглядной правды Джойса, но это все равно ничего не меняло. Если в эпизоде имелась хоть толика – даже малейшая – потенциально развращающей красоты, эпизод считался нарушением закона. Из-за чар Герти «Улиссу» выдвинули обвинение в непристойности, и судья Корриган решил привлечь издательниц журнала к ответственности. Куинн возразил: такое решение свидетельствует об аморальности самого судьи[960]. Это было дерзкое, почти оскорбительное заявление. А Корриган возбудился, когда читал журнал у себя в кабинете? Корриган лишь улыбнулся, выписал ордер на заключение Андерсон и Хип под стражу и назначил за каждую залог в 25 долларов, который Куинн тут же выплатил, пусть и неохотно.

Куинн никак не рассчитывал на оправдательный приговор. Он предупредил Джойса о том, какой дух царит в американской культуре: «В последнее время в Нью-Йорке возросло число арестов и преследований книгоиздателей. Тут настоящая оргия книг о сексе»[961], – и если Джойс попытается опубликовать «Улисса» без купюр, то и готовые экземпляры, и печатные формы конфискуют и уничтожат, книгу запретят к пересылке и почтой, и частными курьерскими фирмами, а издателю будет грозить большой штраф и тюремное заключение. Ни один американский издатель не возьмется за книгу Джойса после запрета «Навсикаи». А Самнер намерен добиться такого запрета.

14

Призрак комстока

Джон Самнер патрулировал улицы Нью-Йорка и, если обнаруживал на стенах или в окнах непотребные изображения, отдавал владельцам распоряжение их убрать[962]. В отличие от Комстока, он не был официальным агентом почтовой службы, но произвольно присвоил себе официальные полномочия. Он вскрывал и обыскивал почтовые ящики[963] – нет ли там незаконных посылок. Сопровождал полицейских в рейдах и слежках[964]. Собирал доказательства, получал ордера[965], изымал материалы, арестовывал подозреваемых и выступал свидетелем со стороны истца[966] в суде окружного прокурора. Если ту или иную книгу признавали непристойной, он лично руководил ее сожжением[967]. Сети свои Самнер раскинул широко. Угрожал четырнадцатилетним подросткам