Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

Французы никогда не могли простить англичанам их неспособности воевать на земле, их трусости 1919 года[175], их более позднего отказа от мобилизации. Как, в сущности, не могли простить Ватерлоо, Трафальгара, Канады, Фашоды, богатства их туристов, Шекспира, Ирландии, Трансвааля. Да и сами англичане не смогли себе этого простить.

Англичане никогда не могли простить французам того, что они низкорослые, плохо скроенные, не сильны в боксе, футболе, того, что они хорошие художники, того, что всегда их побеждали, того, что у них есть бордели, что они ласкают женщин, что они католики.

Альянс получился из крутой смеси несчастий, трусости, отдельных судеб.

Долгие годы в тиши моей квартиры на 10-м этаже я смотрю из окна на Париж и разглядываю развешанные у меня на стене карты Европы и мира, на которых Судьба оставляет свои карандашные следы. Нечеловеческое спокойствие интеллигентской квартиры. Единственное, что там может жить — это искренность.

Белу мне говорит, что покончит с собой, если будет убит ее сын. Она кричит, что у нее почти не осталось ко мне любви. Затем вдруг спохватывается и смотрит на меня с ужасом. Слишком поздно. Впрочем, и я не пожертвую ради нее своей духовной судьбой.

Я счастлив, что устоял перед искушением и не спрятался под униформой, что не похоронил тревоги моих размышлений и моего положения. Сегодня я чувствую себя более обнаженным, открытым, более правдивым, выставляющим напоказ свое предназначение.

Немцы, как утверждают, находятся в Аббевиле и в Булони и, кроме того, они форсировали Шельду в районе Уденарда. Следовательно, северная армия полностью окружена[176].

Только северная армия французов воюет в полную силу. Никаких контратак с юга в северном направлении. Но до того, как он атакует Англию, Гитлер будет наступать на Париж, чтобы завершить разгром Франции. В остальном ничто не помешает ему переправиться через Ламанш одновременно с остатками английской армии.

Тем временем Муссолини, Сталин и Рузвельт подписали смертный приговор. Гитлер станет последним воякой в истории человеческого рода.

Англия расплачивается за свою неспособность провести мобилизацию, а также кое-что еще, что не смогла сделать, как, например, захватить своевременно Бельгию и Голландию либо отказаться от этого; слишком поздно.

Но это крушение Англии и Франции означает крушение всего мира. В действительности мы наблюдаем, как появилось глубинное желание всего мира избавиться одним ударом от войны и от национализма. Сам немецкий национализм мертв.

Как удивительна такая забастовка, охватившая и толпу, и армии, и правительства — и всех диктаторов (за исключением одного). Я возвращаюсь в связи с этим к последним стихотворениям из моего первого сборника «Вопрошание мира»[177]. Во что превратится человечество при наступлении всеобщего мира. Но наступит ли когда-нибудь всеобщий мир? Что случится после смерти Гитлера?

Все же не будем танцевать быстрее, чем играют скрипки, как говаривал мой бедный отец.

Воистину я оказался пророком. Нет ни слова из моих поэм или очерков, которые бы не сбылись. Почему я был таким скромным, таким рассеянным? Почему я не довершил пророчество, не выразил свое отношение совершенно очевидно? Но тогда бы потребовалось быть грубым, быть фигляром. Можно ли себе вообразить скромного пророка? Я был именно таким. Другими словами, в глазах толпы был ничтожеством.

— По радио выступает господин Моруа. Это он выступает от имени Франции. Кстати, голос у него сильно изменился.

Бедная Франция, за которую заступается какой-то альпиец-мексиканец, какой-то еврей по фамилии Ротшильд, какой-то незаконорожденный сын немецко-бельгийского принца и какой-то восьмидесятичетырехлетний старик[178].

— Сегодня я снова сильно нервничаю, нахожусь под властью дурных предчувствий.

— Белукия объявила мне, что уезжает с мужем в США: я раньше посоветовал ей это сделать, но мне тяжело. Она говорит мне, что правительство потребовало, чтобы ее муж отправился туда для налаживания связей с тамошней промышленностью, для организации производства танков. Несомненно, я ее уже больше не увижу снова. Но сможет ли она Уехать?

— Один молодой писатель, А Петижан, который служил в пехоте, пишет мне из госпиталя в Блуа. Осколком гранаты ему оторвало правую руку. Три дня под бомбежкой и в настоящем бою, похоже, не избавили его от умеренности и двусмысленности. Он останется очень в духе «НРФ».

Что стало с моим старым другом Жаном Буайе, лейтенантом артиллерии сорока семи лет? Это мой самый старый друг. Он всегда скромно, но надежно доказывал мне свою привязанность. Либерал и сторонник Морра.

А Поль Марьон[179], еще один артиллерист? Он, кажется, наполовину еврей? В любом случае, он отличался ясным умом. Откровенный патриот и фашист, побывавший коммунистом, затем французский социалист. В какой мерзкой двусмысленности коммунисты, видимо, извиняют свои поступки наедине с самим собой. А сегодня утром Кериллис[180] объявляет нам, что отношения между Г(итлером) и С(талиным) ухудшились. Но что в любом случае Сталин не вмешается, поскольку у него вовсе нет армии.

Я уже не в силах больше читать Морра, я мечтаю о его смерти. Старикам надо было бы уметь самостоятельно уходить из жизни.

Все же возможно, что Гитлер, когда он разгромит наши войска северной группировки, примет условия полунейтралитета по отношению к нашим войскам южной группировки и, остановившись в границах наших северных укреплений, оставит нас в покое…[181]

— Если не считать нескольких дней тяжелых потрясений во время прошлой войны, какие моменты моей жизни можно рассматривать как тяжелые? Это период вновь наступившего одиночества после Мириам[182], это момент, когда я потерял Кони, некоторые дни с Олесей.

Но, начиная с 1935 года, страх перед политикой быстро нарастал, и этот страх перед политикой был также страхом перед судьбой, и он постепенно одержал верх над радостями и горестями, что приносила мне связь с Белу. Сегодня я вижу, как она уходит, несомненно, навсегда, с мужем по одну руку и с сыном по другую. Ее муж потребовал ему отдать сына, чтобы добиться ее согласия уехать в Америку… В той их жизни я был ничем, усладой сердца и чувств. Бесспорно, такая развязка была справедливой. Когда она мне это объявила, я стал едким и ироничным. Зависть мелкого буржуа, обделенного властью, который смеется над злоупотреблениями сильных мира сего. Но я все же ценю ее животный восторг оттого, что ей удалось сохранить своего малыша: она внутренне уже уехала. Глаза ее блестели, она плохо скрывала свое нетерпение. Достаточно ли я ей помог, чтобы она не была слишком лживой?

Сейчас они в море между Булонью и Аббевилем. Как мне спасти свой дневник? Не лучше ли от него избавиться, спрятать его