Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

— В половине двенадцатого у комиссионки на Ильича. Получите готовальню — и домой.

— Ладно, — согласилась Алла и хмыкнула, первый раз за день. — Только я утром в бюро.

Доверенность я написал своей шариковой, на листке из блокнота Клавдии Семёновны. Шариковая промолчала: Клавдия Семёновна ничего не утаила. Она расписалась — «Шувалова», — закрыла футляр и подала мне:

— Берите. Раз вы ведёте, вам и отдавать.

Чай она всё-таки налила себе, Ветрову, мне и Алле. Алла к чашке не притронулась. Денис пошёл проводить Самарина до машины за углом.

— Человек ваш, Герман Львович, хороший. — Клавдия Семёновна повернулась к Ветрову. — Только готовальня ему ни к чему. А за кофемолку вы со мной летом неделю торговались.

Ветров поставил чашку.

— Коля помер в июле. — Теперь Клавдия Семёновна говорила мне, будто Ветрова тут не было. — На памятник надо было. У Коли кофемолка была, ручная, соседям молол. Я её и продала — теперь и соседи не заходят. Герман Львович пришёл, я назвала цену, а он давай рядиться. Неделю ходил, каждый день просил скинуть ещё пятьсот рублей. Я и уступила. А он потом пришёл и сказал: не надо было торговаться. Пока Герман Львович ко мне ходил, у него отец умер. — Она помешала чай. — Для отца брал. Отцу не довёз.

— Не успел, — ровно ответил Ветров.

Чашку он больше не брал. Только что он перевернул лицом вниз отцовский почерк, а теперь ему напомнили, что, пока отец умирал, он здесь сбивал цену по пятьсот рублей.

Ветров поблагодарил за чай и простился. Я вышел следом. На площадке третьего этажа он остановился.

— Уговор есть уговор, приёмщик, — начал Ветров. — Вдова выбрала вашего человека. Кофе из этой кофемолки меняет зарок одной вещи того, кто его выпил. С первым рассветом.

Меняет зарок! Я стоял ступенькой выше, и в голове у меня сразу пошли примерки, как в ателье. Выпьет Мухин чашку — и ходи в калошах по воде хоть за деньги. А выпьет Гладких, и часы у него под лацканом, может, перестанут считать его враньё.

Мне стало азартно: вещь, которая меняет зарок, дороже любой готовальни, и теперь я, похоже, понимал, что ищут в старых кофемолках. В зале рассказывали, что «Ладья» приходила к Ветрову за этой кофемолкой и ушла ни с чем. Но у самого Ветрова была другая причина: кофемолку он брал для отца.

— У какой отцовской вещи вы хотели сменить зарок? — спросил я.

— Об этом мы с вами не спорили, — вежливо ответил Ветров.

— Остальное я найду сам, — пообещал я. — Кроме одного. «До утра» Кирилл говорил вашему окну, а не Клавдии Семёновне. Что «Ладья» хочет от вас за отцовскую книгу?

Ветров, собравшийся было вниз, остался на площадке. Отвечать человеку, который только что выиграл у него пари, ему явно не хотелось. Ответил он всё-таки ровно, как читают смету:

— Не денег, — ответил Ветров. — Копию отцовской книги мне отдают даром. Оригинал — за вашу записку, написанную до строки: даст вещь больше обычного или нет. Как у вас сорок стало ста десятью, Гладких видел, но после строки, а после строки, приёмщик, умён весь зал. Ему надо знать, видите ли вы «больше» заранее.

— В лицо мне пусть смотрит бесплатно, — заметил я.

— Кирилл весь час у холодильника и смотрел, — кивнул Ветров. — Лицо говорит, что вы довольны. Довольны бывают и дураки. — Он поправил манжету. — Выиграй я пари, я бы сверил строку сам и с вами бы не торговался.

Вот почему он так охотно взял мою ставку. Книгу Ветров добывал с двух концов сразу, как ставят две подпорки под одну провисшую лепнину, и я его даже зауважал. Пари я выиграл, и этот конец у него отпал. Остался платный, и вёл он через меня.

Цену я прикинул, пока он говорил. Почерк мой уже виден, и рано или поздно Гладких уверился бы сам. Сейчас он получит мой прогноз, а сколько и как, в записке не будет. Аллу я выбрал по её работе и по тому, как она сидела над собственной фамилией, — без числа над рукой. В своём выборе я был уверен. Ошибусь — книги не увижу, а «Ладья» получит мою ошибку на бумаге. Аллиной сделке записка ничем не грозит. А взамен я прочту книгу, по которой «Ладья» ездит по чужим квартирам.

— Числа не будет, — предупредил я. — Напишу одно: даст готовальня у Кравец больше сорока или нет.

— Гладких просил число, — заметил Ветров.

— Перебьётся. — Я спустился к нему на площадку. — Сколько выйдет, прочтёт вместе со всеми. Записку отдам вам у двери в зал, до Книги. Донесёте до строки, прогноз сойдётся — книга ваша.

— Справедливо, — согласился Ветров. — Ваша цена?

— Час над оригиналом. При вас, из ваших рук, ничего не выписываю. — Я поднял палец. — И это отдельно от «Смены». За «Смену» вы мне по-прежнему должны.

— Полчаса, — предложил Ветров.

— Час, — повторил я. — Или оставайтесь с даровой копией.

Ветров побарабанил пальцами по перилам, как по верстаку.

— Час, — уступил он. — Открываю я, закрываю я. И без снимков.

— Идёт, — согласился я. — Снимки мне ни к чему, Герман Львович.

Ветров кивнул и пошёл вниз, не держась за перила.

* * *

В ночь на тринадцатое ноября я провёл Аллу через витрину на Ильича. Сначала я один сходил через стекло записать её гостьей. Для Аллы это пока было просто стекло. Когда я вернулся, она оглядела коридор, потрогала пальцем край рамы и сказала только:

— Зазор ноль. А вы прошли.

Она шагнула в коридор первой, прижимая к груди сумку. В ней лежали пять тысяч рублей для вдовы, завёрнутые в кальку.

У двери в зал ждал Ветров. Записку — «Кравец, больше сорока. Беляев» — я написал ещё на Ильича, на обороте магазинной квитанции. Отдал я её на ходу, сложенную вчетверо, с тем азартом, с каким называют первую цену. Ветров развернул листок, прочитал и понёс через зал к столу «Ладьи». Ждать, пока донесёт, я не стал.

У Книги было тесно, как всегда перед полуночью. Надежда Аркадьевна прочитала доверенность до самой подписи и обмакнула перо.

— Вещь Шуваловой Клавдии Семёновны, проводит Беляев, — объявила она.