Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

Ветров уже стоял у окна, в тёмном пиджаке. На табуретке боком сидел его человек: седой, с аккуратной бородой, в кашемировом шарфе, с блокнотом для набросков на колене. Лицо я узнал, его показывали в новостях, когда открывали стеклянный квартал у Исети.

— Олег Борисович Самарин, — представил Ветров. — Архитектор. Лучший в городе, я полагаю, и Олег Борисович из скромности спорить не станет.

— Не стану, — согласился Самарин приятным басом.

— Руслан, — представил Кирилл своего спутника. — Девелопер.

Денис в кухню не пошёл. Он встал в дверном проёме и перекрыл его целиком.

— Тут и без меня тесно, — прогудел он.

Готовальня лежала на клеёнке с подсолнухами, в чёрном футляре. Клавдия Семёновна откинула крышку — внутри циркули лежали на тёмно-синем бархате, и плашка, которую я утром читал с площадки, висела над открытым футляром. Ветров прочитал её, не меняясь в лице. Кирилл прочитал её и убрал руки в карманы пальто. Руслан плашки не видел и разглядывал циркули, как брелоки на витрине.

— Что скажете, приёмщик? — спросила Клавдия Семёновна.

Я взял циркуль за головку и назвал вещь сам, вслух, как привык:

— Футляр наш, семидесятых годов. Его в «Культтоварах» брали, рубля за четыре. А инструмент в нём лет на двадцать старше. Смотрите на винты: шлиц широкий, под большую отвёртку, и никель желтоватый, у нас потом хромировали в синеву. На головке клеймо Richter. Это Саксония, Хемниц, к нам такие шли из ГДР. И гнёзда под него резали по месту. Вот это, под балеринку, подрезано ножом, криво.

— Балеринка? — переспросил Руслан.

— Маленький циркуль, — объяснила Алла. — Для окружностей до десяти миллиметров. Крутится на одной ноге.

— Колин отец в пятьдесят шестом из ГДР привёз, с монтажа, — подтвердила Клавдия Семёновна. — А футляр Коля в семьдесят шестом купил в «Культтоварах» на Кировградской, старый развалился. Резал сам, перочинным.

— Я сказал бы то же самое, приёмщик, — заметил Ветров. — Только дольше.

— А я короче, — ответил я. — Клавдия Семёновна успеет чай поставить.

Денис в дверях хрюкнул в бороду.

— Чудить она начала в октябре. — Клавдия Семёновна села на край подоконника. — Внук у меня в седьмом классе. Задали ему по черчению. Он взял дедовы циркули и начертил, а друг его, Артёмка, взял лист и хотел свою фамилию написать, чтобы сдать за себя. Ручкой ведёт, а чернила в капли сворачиваются и катятся. Артёмка ревёт, внук хохочет. Мне принесли показать. Я вижу плохо, но это я увидела.

— Проверим функционал? — предложил Кирилл.

— Проверяйте, — разрешила Клавдия Семёновна. — Только сначала подержите. Каждый. Коля говорил: инструмент сам скажет, чей.

Кирилл стоял у холодильника, и циркули его не занимали. Его занимал я. Что у моих вещей на плашке одно, а в строке другое, он видел уже дважды. Теперь он хотел видеть, куда я при этом смотрю.

Ладно. Над руками я сегодня смотреть не буду, и «След» подождёт. Руки я читаю и без чисел, на приёмке я их вижу раньше вещи.

Клавдия Семёновна достала из-за холодильника пачку Колиного ватмана и дала по листу на каждого. Первым с табуретки встал Самарин. Взял циркуль как положено, за головку, двумя пальцами. Развёл ножки на глаз и одним поворотом кисти провёл окружность, без второго захода, линией одной толщины от начала до стыка. Балеринкой вычертил внутри вторую, меньше ногтя, ровно по центру. Я пятнадцать лет смотрю на чужую работу. Самарин инструментом владел безупречно.

— Красиво? — спросила Клавдия Семёновна.

— Очень, — признался Самарин.

— А я не вижу. — Клавдия Семёновна сложила руки на жилете. — Олег Борисович, я вам на слово поверю.

Самарин засмеялся, и мне он понравился: смеялся он над собой, а не над хозяйкой.

Руслан взял циркуль так, как берут ключи от машины, в кулак. Подержал, достал из кармана свою ручку, тяжёлую, с золотым колпачком, и под окружностью Самарина размашисто начал выводить: «Р. Чеб…» Чернила легли и тут же собрались в бусины, как вода на жирной сковородке. Бусины скатились с листа на клеёнку, прямо на подсолнух. Руслан потряс ручку, чиркнул на ладони, и на ладони она писала. Чиркнул под окружностью — вместо подписи бусины.

— Бракованная, — решил он.

— Это она от заказчиков защищает, — с удовольствием пояснил Самарин и кивнул на готовальню. — Мне бы такую двадцать лет назад, Руслан, когда вы ещё в школе учились.

Он взял у Руслана ручку и подписал под своей окружностью: «Самарин». Подпись легла, тёмная, ровная.

Циркуль Руслан бросил на клеёнку. Кирилл поднял его за головку, двумя пальцами, и положил в гнездо.

Алла всё это время стояла у холодильника, спиной к магнитам, и не сказала ни слова. Клавдия Семёновна позвала: «Теперь вы», — и Алла Анатольевна Кравец протянула руку.

Её руку я разглядывал от запястья до ногтей и ни сантиметром выше. Ребро правой ладони серое от графита до запястья, короткие ногти, на среднем пальце мозоль от карандаша. Такой цвет ребро ладони набирает не за один год у кульмана.

Садиться Алла не стала. Взяла лист и циркуль, достала из сумки линейку и карандаш и начертила на одном дыхании узел: вал, втулку, сопряжение радиусом, осевую штрихпунктиром. Минуты за три. Привычным движением отчертила в углу рамку штампа, маленькую, по ГОСТу, с графами.

— Подпишите, — попросил я. — Как у вас в бюро подписывают.

Алла наклонилась к штампу и, не задумываясь, начала писать в графе «Разраб.».

Графит пошёл по бумаге и ничего не оставил, будто она писала по стеклу. Алла нажала сильнее, и грифель хрустнул. За чужую фамилию рука у неё взялась сама, по привычке, а такая привычка за один раз не заводится. Кирилл и сейчас смотрел мне в лицо.

— А теперь свою фамилию, — подсказал я.

Она достала из сумки запасной и написала «Кравец». Фамилия легла чёрная, чёткая, вся, до последней буквы.

— Бумага жирная, — нашлась Алла. — Вы, Клавдия Семёновна, на ней пироги резали.

— Я на нём не резала, — возразила Клавдия Семёновна. — Этот ватман Коля в семьдесят девятом с завода принёс, так в пачке и лежит. Ему лет больше, чем вам.

Алла не ответила. Села на табуретку боком и сидела над своей фамилией.

— А теперь скажите мне, зачем