Читать книгу - "Журналист - Игорь Валериев"

То ли спросила, то ли попросила она.

— Конечно, провожу, — ответил я.

Дождавшись, когда девушка оденет кроссовки и накинет джинсовую куртку, открыл перед ней дверь. Выйдя, захлопнул её на язычок замка. Вышли на улицу.

— Нам куда надо идти? — Спросил я у своей спутницы.

— На улицу Лядова, дом 57.

— Понятно. Рядом с трамплином. Пошли, посмотрим на Большую Печёрскую улицу. Я на ней ещё ни разу не был.

— А почему Большая Печёрская? — Удивилась Лилия.

— Потому, что раньше улица Лядова называлась Большая Печёрская, и она является одной из старых улиц Нижнего Новгорода. О ней упоминается ещё в Писцовой книге города 1621 года. После революции улицу несколько раз переименовывали. Насколько помню, с 1921 по 1927 год она носила имя Троцкого, с 1927 по 1944 — Карла Либкнехта, а с 1944 — Лядова, в честь Мартына Лядова — известного революционера и советского, партийного деятеля.

— И откуда ты это знаешь?

На меня взглянули удивлённые, огромные зелёные глаза Лилии.

— Да в своё время заинтересовался, в честь кого была названа площадь Лядова, ну и раскопал в библиотеке у мамы немного информации. Кстати, Мартын Лядов не сразу стал Лядовым. При рождении он был Мартыном Мандельштамом.

А дальше пока мы шли, я рассказал, как Мартын Мандельштам находящийся под полицейским надзором в Саратове тайно по партийным делам ездил в Москву и Санкт-Петербург через Нижний Новгород, где во вдовьем доме на Лядовой пустоши нашёл себе любовницу — вдову Лидию Багаеву. И если до этого партийная кличка у него была «Саратовец», то потом «Лидин» в честь любовницы, которую он искренне любил, как и её сына. По просьбе Лидии Мартын изменил свой псевдоним на «Лядова», в честь народного названия того места, где состоялась их первая встреча. И этот псевдоним Мандельштам уже не менял до конца своей жизни. Потом они, когда Лядов посещал Нижний Новгород, а потом и Горький жили вместе. Лядов помог партийной карьере сына Лидии. А в 1937 году по инициативе председателя исполнительного комитета Горьковского городского Совета Ивана Григорьевича Багаева — сына Лидии Багаевой Монастырскую площадь города Горького переименовали в площадь Лядова, а в 1944 году улицу Большая Печёрская в улицу Лядова.

«Кстати, Лидия умерла в 1937 году, а Мартын Лядов в 1947 году. Вот такая любовная история и интересный факт в топономике городских улиц и площадей», — этими словами я закончил свой рассказ.

— Да, могли любить настоящие революционеры по настоящему, по-революционному, — блестя своими ведьмиными глазами, горячо произнесла Лиля.

«Мать, моя женщина! Я приколоться хотел, а тут прикол, как великую, революционную любовь восприняли. Надо на будущее, как говорит некоторая категория граждан 'базар фильтровать», — подумал я про себя, подтверждающе кивая словам зеленоглазки.

— А вот и мой дом, — девушка указала на двухэтажный кирпичный дом ещё дореволюционной постройки, которых было много в центре города, и которые советская власть приспособила под коммуналки.

— У нас здесь две большие комнаты и соседей на кухню и туалет с ванной всего две семьи, — гордо произнесла Лилия.

«Для коммуналки шикарно. В семейном общежитии, где я жил с женой курсантом, у нас было шесть семей, причём три с маленькими детьми на одну кухню и туалет, а ванная отсутствовала. Но жили дружно и весело», — подумал я, а потом задал вопрос:

— Тебя до квартиры проводить?

— Нет, только через парадную. Там опять света нет. А я темноты боюсь, — ответила мне чертовка, стрельнув своими с ума сводящими глазами.

Зашли в парадную, в которой и правда было темно. И тут Лилия, державшая меня за руку, чуть развернулась, прижалась ко мне всем телом и прошептала, дыша в лицо:

— Миша, а ты целоваться умеешь?

Я, обняв Лилию за талию, сильнее привлёк её к себе, ощущая упругую мягкость и податливость шикарного тела девушки, а потом впился в её пухлые, нежные губы.

Глава 18

Деревня

Я смотрел в окно автобуса, за которым расстилались пейзажи средней полосы, в которых нет экзотической яркости, но есть какая-то особая, тихая и очень своя, русская красота. Небо сейчас было высоким, ясным и светлым, с небольшими, пушистыми облаками. А всего пятнадцать минут назад, когда проезжали Шатки, оно было пасмурным, со свинцовыми, тяжёлыми, словно дышащими дождём тучами. Берёзовые посадки вдоль дороги сменялись прорывами в них, через которые были видны просторные луга и пашни с озимыми. А часто дорога ныряла в лес, и тогда её с обеих сторон окружали огромные сосны, высокие мохнатые ели, берёзы, осины. Жаль, что, только проезжая Богоявление, можно было увидеть ещё и красоту русских озёр.

От Горького до Лукоянова километров сто семьдесят пять. На автобусе «Икарус» с остановками на отдых в Богоявлении, Арзамасе и Шатках ехать около четырёх часов, и за это время каких только красот не насмотришься. В последние свои тридцать лет в той жизни я эту дорогу видел только, сидя за рулём своего автомобиля. На окружающие красоты смотреть было некогда, поэтому всю дорогу сегодня не отрывался от видов за окном.

Под ногами у меня лежал отцовский рюкзак, в котором было приличное количество рыбных консервов, две палки «Московской» колбасы, батон «Докторской» и три банки по семьсот грамм венгерской ветчины «Deko». Откуда её достала мама, я не знаю. На все вопросы о пяти банках ветчины, которые она принесла, мамуля отвечала: «Места знать, надо».

Также в рюкзаке находился мой парадный костюм с батником, туфли, трусы, носки, два спортивных костюма, один на выход, второй для тренировок, кеды и одежда для дома. Кроме шмоток в рюкзаке нашли себе место канцтовары, самоучитель игры на аккордеоне, фотоаппарат «Зенит-Е», который я купил вчера. К нему несколько кассет с плёнкой. Ещё три газеты с моим очерком, которые аккуратно разместились в офицерской, полевой сумке, которую мне, насколько помню, пару лет назад подарил дядя Володя. Где оперуполномоченный ОБХСС нашёл новую, военную сумку, для меня осталось загадкой. На мне же были мои микровельветовые, чёрные брюки, кроссовки «Москва», синяя рубашка и болонья куртка синего цвета.

Сегодня 30 мая было холодно. Всего градусов десять тепла, и периодически местами шёл дождь. За дорогу раз пять или шесть автобус попадал в полосу осадков. Да и в салоне я бы не сказал, что было тепло.

Над головой, на полке разместилась моя портативная, пишущая машинка «Москва». Я ехал в деревню не отдыхать,