Читать книгу - "Леннон и Маккартни. История дружбы и соперничества - Иан Лесли"

на минорном аккорде звучит хищная, хроматическая гитарная линия. Что-то отчаянное есть в том, как рассказчик умоляет возлюбленную всегда быть с ним рядом, повсюду (как мать с маленьким ребенком). До блаженного состояния Полу с Джейн было далеко. Трек напоминает музыку Smokey Robinson and the Miracles: подобно Джону, Пол обожал волшебный голос Смоки. У себя в композиции Маккартни добивается легкости с помощью лид-вокала: он поет удивительно мягко, парит среди роскошного многоголосья в стиле ду-воп, которое Пол, Джон и Джордж исполняют под минималистический бит Ринго. Со структурной точки зрения Here, There and Everywhere больше всего напоминает If I Fell. Подобно песне Леннона, в ней присутствует куплет-вступление в манере довоенных романтических баллад. Возможно, Джон замечал и то, что в Here, There and Everywhere и аккордная прогрессия напоминает If I Fell – поднимается все выше и выше, ступень за ступенью к звездам.

18: STRAWBERRY FIELDS FOREVER[51]

Закончив писать Revolver 22 июня 1966 года, на следующий день The Beatles вылетели в ФРГ: начинался международный тур. Гастролям не радовались. Джон говорил Морин Клив: «Мы побыли The Beatles в лучшем их проявлении – четверкой развеселых парнишек. Вот только мы изменились. Мы теперь старики». Ездить в туры было выгодно и для них, и для глобальной промоутерской машины, и для владельцев площадок, и для продавцов мерча[52]. Брайан Эпстин уговаривал их не останавливаться отчасти потому, что боялся стать ненужным. Наконец, фанаты желали увидеть любимцев во плоти, даже если и не могли услышать их. Однако сами Джон, Пол, Джордж и Ринго получат от этих гастролей такие отвратные впечатления, что это навсегда отобьет у них охоту ездить в туры.

Ни в Мюнхене, ни в Эссене, ни в Гамбурге они не исполняли песен из нового альбома. Программу составляли из ранних хитов и рок-н-ролльных номеров из тех времен, когда The Beatles были еще никому не известны. При этом – редкость для них! – выступали они неровно, то и дело фальшивили, забывали и путали слова. За криками публики все равно ничего не было слышно. Немецкая полиция использовала драконовские меры, чтобы держать зрителей в узде. The Beatles видели, как с фанатами грубо обращаются и даже бьют их. На идиотские вопросы журналистов едва хватало терпения.

В Токио, в отеле «Хилтон», они буквально оказались под домашним арестом. В здании кишмя кишела полиция, каждый вход и выход – под неусыпным наблюдением. Им разрешалось покидать номера только в строго отведенное время, когда требовалось спуститься к машине и ехать на выступление. Юные японцы встретили The Beatles как воплощение современности, но в глазах прочих группа представляла угрозу цивилизованным ценностям. Мимо отеля ездили грузовики с протестующими, которые под военные марши размахивали плакатами: GO HOME BEATLES. Из Японии вылетели на Филиппины, где по недоразумению устроили дипломатический скандал. В день, когда были назначены два концерта в Маниле, президент страны Фердинанд Маркос и его жена Имельда устроили для них торжественный прием во дворце, однако никто не уведомил ни The Beatles, ни Эпстина. В отель прибыли официальные лица в военной форме – призывать артистов во дворец. «Это не приглашение, – сказали они. – У нас приказ». Эпстин отказывался. Прибыло полицейское начальство. Посол Великобритании умолял их подчиниться. The Beatles говорили «нет». Они терпеть не могли официальные приемы. Уже начали писать в газетах: «The Beatles оскорбили президента и первую леди».

Группа отправилась на площадку – футбольный стадион – и выступила перед толпой в восемьдесят тысяч фанатов. На следующий день они летели домой с пересадкой в Дели. Пока ждали трансфер, увидели первые полосы: несостоявшийся визит в президентский дворец. В гостинице на них теперь смотрели холодно. Конвой отозвали. В аэропорту носильщики отказывались принимать багаж. Пока The Beatles пробивались через негодующую толпу, лоялисты Маркоса толкали и норовили побить всех, кто сопровождал их. Было очень страшно. Когда артисты и менеджеры наконец добрались до самолета, оставалось только целовать салонные кресла. Особенно плохо чувствовал себя Эпстин – и духовно, и физически. Он ругал себя за то, что подвел группу, как следует не разработал график, к тому же у него явно развивался инфекционный мононуклеоз. В самолете из Дели The Beatles заявили ему, что после грядущего тура по Америке никуда больше не поедут. Реакция последовала плачевная.

В аэропорту Джордж Харрисон сказал журналистам: «Недельку-другую мы отдохнем, придем в себя, а потом поедем в Америку, чтоб нас и там побили». Слова оказались пророческими. Хотя во время тура по Штатам физически их никто не тронул, их вовсю отполоскали в прессе: никогда еще они не сталкивались с такой свирепостью.

В интервью Морин Клив Джон Леннон отметил упадок религиозности – указал, что The Beatles теперь чуть ли не популярнее Христа. Он и не думал хвастаться, напротив, он говорил тоскливо. Леннон, по своему обыкновению, бессистемно, очень много в то время читал и размышлял о религии. Его натура располагала к вере, но не к конформизму, и, хотя к церкви он относился с симпатией, все же считал ее пережитком прошлого. Недавно он прочел «Пасхальный заговор» – что-то вроде Дэна Брауна, только нон-фикшен: в книге излагается теория заговора, утверждающая, что апостолы подделали воскрешение Христа и переврали его учение. «Христианства скоро не будет, – убеждал Леннон Клив. – Оно сократится и исчезнет. Мы теперь популярнее Христа, и я даже не знаю, что уйдет первым: рок-н-ролл или христианство. Иисус-то был толковым парнем, а вот его последователи – банальные дураки».

Когда интервью Леннона вышло в лондонской газете Evening Standard, на его рассуждения даже никто внимания не обратил. Но потом Тони Барроу, пиарщик The Beatles, предложил отрывки из публикации американскому журналу для подростков Datebook. Журнал как раз делал выпуск с комментариями на политические темы: его аудитория в основном состояла из молодых, либерально настроенных читателей. Главный редактор Арт Унгер отправил журнал одному южному консервативному радиоведущему, надеясь раздуть скандал и обеспечить журналу хорошую рекламу. Унгер надеялся, что ведущий клюнет на разглагольствования Маккартни, как Америка вся «запаршивела» расизмом. Он даже поместил лицо Маккартни на обложку рядом с нужной цитатой. Но когда радиоведущие из Алабамы прочли журнал, они ухватились не за отповедь Маккартни, а за замечание Леннона. Они призвали слушателей сжигать пластинки The Beatles, и вскоре новость попала в общенациональные медиа. Эпстин, который еще не пришел в себя после международного тура, был вынужден лететь в США разбираться с шумихой. Через шесть дней, когда в страну приехали сами The Beatles, протесты и сжигания пластинок еще не утихли. У противников группы по всей стране наконец появился объединяющий стимул. И дело даже не в том, что слова Леннона сочли богохульными, нахальными и горделивыми, – это был не только религиозный, но и политический и культурный протест. The Beatles всегда отказывались выступать перед сегрегированной аудиторией: за это их особенно невзлюбили белые супрематисты. Начали