Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

а не стоял ночью у тёмного окна. От этой картины у меня на сердце тоже потеплело.

Перед глазами висели три слова. Стоило сосредоточиться на одном, и под ним, как на прежних ступенях, появлялось описание.

Под «Глазом» появилось описание способности «След»: можно увидеть, кто последним держал вещь в руках.

«Помост» позволял вести чужой лот. А под «Рукой» ничего не появилось, сколько я ни всматривался. Любопытно, конечно, но выбирать неизвестно что я не собирался.

Сторож не знал, кто забрал счёты с подоконника. Кто таскает вещи в скупку на Ильича, тоже ещё предстояло выяснить. Зато вещи побывали у этих людей в руках. И теперь могли их выдать.

А потом я подумал о вазе на мамином серванте. Папа ведь тоже держал её. Только с тех пор к ней наверняка прикасались десятки раз.

Покажет ли «След» что-нибудь настолько давнее, как отцовские руки на его вазе? Из описания этого не понять. Но я обязательно проверю.

— «След», — решил я, задержав взгляд на этой строке.

«След» — твой. Следующая ступень — на 600 очков.

Ксения как раз отдала аппарат отцу. Мезенцев взял его обеими руками, и поверх чёрного карболита, как на кадре, снятом дважды, проступили руки. Не отпечатки, а сами руки, слоями, одни под другими, от последних к прежним.

Я моргнул, и руки погасли. Взглянул снова, и они вернулись. Широкая обветренная ладонь Мезенцева, под ней тонкая девичья, Ксенина. Моя, с заусенцем на большом пальце, который я с утра обещал себе срезать. Ларисина, с вишнёвым маникюром. Старушечья, с обручальным кольцом на безымянном и вторым, мужским, на среднем, чтобы не спадало. Под ними мужская, крупная, с жёлтыми от канифоли пальцами в точках старых ожогов. Витя. Сорок лет на заводской АТС.

А под Витиной была ещё одна, самая глубокая и бледная, как снимок, который долго пролежал на свету. Женская, с гранатом в кольце. Она держала трубку снизу, всей ладонью, как держат вещь на приёмке, когда прикидывают вес и ещё не назвали цену. Чья это рука, я не знал. Так держать вещь на приёмке могла и Тамара Павловна, только её саму я уже не застал.

Я стоял у уазика и не мог насмотреться. Ни одна лупа такого не покажет! Может, из этих рук вещь и набирает свою вторую цену, как старая рукоять садится по ладони. Мезенцев понёс аппарат в кабину, и руки погасли.

Смартфон в кармане куртки на секунду потяжелел, как шариковая, когда в неё идёт строка, и снова стал лёгким. Рядом с камерой «Смены» в нём поселился звонок по имени. По номеру с него теперь звони хоть про погоду, а по имени — только о деле.

* * *

Сорок пять тысяч рублей я в тот же вечер положил Ларисе в кассу. Лариса пересчитала их дважды.

— Жека тридцать тысяч давал, — прикинула она.

— А Раисе Николаевне выйдет тридцать шесть тысяч, — ответил я. — И дед в тепле.

В полночь я погасил в витрине свет, и стекло, как все десять ночей, ушло вглубь. Я постоял у рамы дольше обычного и только потом шагнул.

В приёмной было пусто, весь народ толокся в зале. Надежда Аркадьевна писала.

— Надежда Аркадьевна. — Я остановился у её стола. — Грачёв Пётр Ильич, с Эльмаша. Просил сказать, что приходил.

Перо остановилось. Надежда Аркадьевна, не поднимая головы, открыла ящик стола, достала ключ и положила на раскрытую Книгу. Латунный, с длинной бородкой, как те, что висят у неё на поясе. Только тусклый, будто его давно не брали в руки.

— От его входа, — сказала она. — Замолчал в августе.

— В «Моторе»? — уточнил я. — Там из ларька счёты увезли. Двенадцатого августа.

— Через тот ларёк к нам больше не войти, — ответила Надежда Аркадьевна, коснувшись бородки ключа.

Она опустила ключ обратно в ящик. Связка на поясе звякнула громко и тяжело, как всегда, а ящик ещё миг стоял открытым. Там ровными рядами, бородками в одну сторону, лежали такие же тусклые ключи. Десятки.

— А эти тоже от закрытых входов? — Я кивнул на ящик.

— От закрытых, — подтвердила Надежда Аркадьевна. — На поясе те, через которые ещё ходят.

Счёты увезли в августе, и в августе же замолчал ключ. Самовар у Ларисы держит вход; счёты, похоже, делали то же самое. Ключей в ящике лежало на целую улицу. Неужели у всех так же увезли привратников? За счётами Грачёва приезжала белая машина с московским номером. Найду ещё один такой вход раньше белой машины и предупрежу хозяев, пока их привратника не увезли.

* * *

Одиннадцатого в полдень в магазин вошла женщина лет сорока, в очках, с пирогом на противне, обёрнутым полотенцем. Пирог был размером с сиденье от табуретки.

— Вы Максим? Я Ирина Лаптева. — Она водрузила противень на стойку. — Дочь того старика с цилиндром от фонографа. Вы мне в первую ночь с галереи две тысячи бросили. Это с капустой. Два кило триста, сама взвешивала.

— Капусту я уважаю, — сообщила Лариса и придвинулась к противню с ножом для бумаг.

— Отец сам тесто месил, — похвасталась Ирина. — Теперь каждое утро ровно в шесть поёт свою минуту, «Ландыши», один куплет, а соседи снизу стучат по батарее. — Она вытерла руки о полотенце. — До двух у меня время есть, потом в архив. Я в городском работаю, в читальном зале.

В подвале у Валентины Петровны сотни вещей с квитанциями на нитках. После двадцатого «Тура-Инвест» грозила объявить их брошенными.

— Ирина, а журналы приёма Дома быта на Кировградской у вас не лежат? — спросил я. — В подвале сотни вещей, за которыми никто не пришёл. Номера квитанций есть, фамилий нет. Найдём фамилии — найдём хозяев. Или родных.

— Могут и лежать, — оживилась Ирина. — Посмотрю по описи, сдавали ли их к нам и за какие годы.

— А я пока соберу номера и даты, какие читаются. — Я достал телефон. — Валентина Петровна этот подвал знает лучше собственной кухни.

Валентина Петровна ответила сразу. Я объяснил, что хочу искать хозяев по журналам, и попросил отложить читаемые квитанции. Потом передал трубку Ирине: пусть сразу договорятся, что переписывать, чтобы нам два раза в подвал не лазить. Пока они говорили, я записал адрес читального зала.

— Опись проверю и позвоню, — пообещала Ирина, возвращая телефон.