Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

Под невод «Ладье» понадобилась целая подсобка на первом этаже. Мне для спящих вещей Уралмаша теперь хватит рюкзака.

Глава 11

Десятого ноября в первом часу дня мама поставила передо мной тарелку пирожков с картошкой и отодвинула хлебницу, освобождая место. На кухне пахло жареным луком, в комнате бубнил телевизор. В папиной вазе на серванте ещё держались мои хризантемы с пятого числа.

Я взял пирожок с краю. Картошка внутри оказалась такой температуры, что ею можно было паять.

— Хорошие. — Я подул на откушенный край пирожка.

— Ты пятого обещал своё другое дело показать, — напомнила мама, садясь напротив. — Я второй раз пеку.

— В ночь на пятнадцатое будут торги. — Я потянулся за чаем. — Возьму тебя гостем. Сам заеду, сам потом домой провожу.

— Прямо туда, где ты продаёшь? — Мама так и застыла с полотенцем в руках.

— Прямо туда, — подтвердил я. — Зал посмотришь, с людьми познакомлю.

— А одеваться как? — спросила она.

— Как тебе удобно, — ответил я.

— Удобно я сейчас одета. — Мама одёрнула фартук. — Но на торги в петухах не пойду. Синюю кофту надену, с люрексом.

Я засмеялся. Мама тоже улыбнулась и вдруг взяла меня за запястье.

— Ты меня там одну не оставляй, — попросила она. — Я ведь там никого не знаю.

— Не оставлю, мам, — ответил я.

Она отпустила руку и подложила мне ещё пирожок. Мне было хорошо до глупости: мама выбирала кофту на мою работу, как на родительское собрание у отличника.

— Зоя вчера у подъезда говорит: Максим-то прав, да Максим не платит, — вздохнула мама. — А Гладких платит сразу. Ты бы им тоже сразу давал. Хоть сколько, а в руку.

— Уже, — сообщил я с полным ртом. — Вчера написал картонку: «Деньги сразу». И за вещь, а не за вес.

— Так Зое и передам, — заявила мама таким тоном, будто картонку писала она. — Что это я тебе посоветовала. — И зашла с другой стороны: — Ночевал бы ты дома. Чего ты в чужой комнате? Хозяйке платишь, а у меня диван пустой.

— Мам, я днём сплю. — Я ткнул пирожком в сторону комнаты, где не умолкал телевизор. — А он у тебя с утра до ночи. Я на твоём диване за неделю выучу все прогнозы погоды и начну с ними ругаться, как ты.

Мама замахнулась на меня полотенцем и засмеялась. Пирожки она завернула и мне, и Ларисе, отдельно, а Ларисин пакет завязала двойным узлом, чтобы я по дороге не открыл.

Во дворе я поднял голову. Мама уже стояла у окна на четвёртом этаже и махала мне ладонью, прижав другой рукой занавеску. Я поднял оба пакета. Всё взял, ничего не забыл. Она кивнула и осталась у стекла — проводить до угла, как всегда.

* * *

К трём я был на Ильича. Лариса расставляла по пустым полкам вещи своей мамы, Тамары Павловны, из коробки от телевизора «Рубин»: чашечные весы, гири в деревянном гнезде, штопор с ручкой-рыбкой.

— Мамино, с балкона, — бросила она через плечо. — Покупатель пустые полки не любит. Всё продаётся, кроме самовара.

На каждой балконной вещи висела картонная бирка на нитке, надписанная от руки. Тамара Павловна, видно, и балкон вела как магазин. Лариса срезала бирки ножницами и складывала в жестяную коробку из-под монпансье.

— Покупателю не надо, — пояснила она.

Одна бирка упала на стойку надписью вверх. Рядом с ценой, мельче, карандашом стояли ещё две цифры. Я наклонился разобрать, и тут звякнул колокольчик.

Вошла старушка лет семидесяти пяти: драповое пальто, берет с брошкой-стрекозой, в руке настоящая сетчатая авоська, какую в семидесятых носили в кармане на случай, если выбросят апельсины. В авоське лежал чёрный телефон с диском, и над ним прямо сквозь сетку горела яркая плашка.

— Мне к Тамариной дочке, — объявила старушка с порога.

Лариса отложила ножницы.

— Я Тамарина дочка, — отозвалась она.

— Похожа, — решила старушка, вглядевшись. — Нос её. Раиса Николаевна Бушуева. Мы с мужем, с Витей, у Тамары в семьдесят восьмом холодильник «Бирюсу» брали. До сих пор гудит.

— Наша тоже, — вздохнула Лариса, и «Бирюса» в подсобке гуднула в подтверждение.

Раиса Николаевна вынула телефон и поставила на стойку бережно, как торт. Корпус из карболита, тяжёлый, как утюг, а на диске рядом с цифрами стояли буквы. Шнур родной, в тканевой оплётке, а вилка новая, под нынешнюю розетку. Кто-то этот телефон любил и держал на ходу. Я прочитал плашку.

Предмет: телефон дисковый.

Свойства предмета

Что делает: дозвонишься без номера до того, кого назовёшь по имени и фамилии.

Зарок: только о деле. Не звонить тому, кто просил не звонить.

Вторая цена: 30 очков.

Именной курс: 70 очков.

— Витя у меня сорок лет на заводской АТС связистом был, — начала Раиса Николаевна. — Аппарат со списания принёс и сам себе линию провёл. После Вити линию отключили. А на той неделе протираю его, сняла трубку и говорю вслух: Шура, Александра Шабунина, в Ирбите, вот бы тебе про Витину годовщину позвонить, а номер твой я потеряла. И гудок! А он и в розетку не включён! И Шура: «Алё, Рая?»

— О чём говорили? — спросил я.

— О годовщине. — Раиса Николаевна погладила трубку. — Кто что везёт, кто с мастером насчёт памятника договаривается. Мы с Шурой пятьдесят лет только о деле разговариваем.

Лариса слушала с таким лицом, будто ей рассказывают про летающую тарелку над Уралмашзаводом: пусть летает, лишь бы не здесь.

— На Уралмаше раньше говорили: если вещь чудит, неси Тамаре, она её в хорошие руки проводит, — продолжала Раиса Николаевна. — Тамары нет, так я к дочке. А у вас на крыльце мальчик в трико тридцать тысяч давал. Наличными. Прямо из штанов доставал.

— Из каких штанов? — не поняла Лариса.

— Из спортивных, — уточнила Раиса Николаевна. — С полосками.

Жека. Прочитал, видно, сквозь авоську «Вторая цена: 30 очков» и посчитал по тысяче за очко.

— Мне мастеру за памятник двадцать тысяч до пятницы отдать. — Раиса Николаевна прижала авоську к пальто. — А Витин телефон «мальчику из штанов» отдавать не хочу. Снесёт в скупку