Читать книгу - "Рассказы из русской истории. Поэты Империи - Владимир Ростиславович Мединский"

трактовки, что следует понимать под фразой «не соблюдал честь мундира», могли быть самыми разными.

Приведу один из наиболее известных случаев, когда Александр I наказал полковника (!) гвардейского полка, лишив его права на какое-то время вообще носить мундир, только за то, что на приеме полковник его… расстегнул. Ну, жарко ему стало, плохо себя почувствовал — всякое может быть. Александр I изрек: «Поскольку замечено, что мундир его беспокоит, впредь ему право носить мундир не давать». Пришлось полковнику какое-то время мучиться в цивильном костюме[145].

Лермонтов же за нарушение формы одежды отделался всего лишь гауптвахтой. Наказан он был за то, что явился на смотр с саблей меньшего размера, чем положено по Уставу. Злые языки, объясняя этот проступок, утверждали, что маленькую саблю Лермонтов выбрал потому, что был невысокого роста, мол, сабля нормального размера волочилась за ним по земле. Другие говорили, что Лермонтов в очередной раз решил поэпатировать публику и специально заказал себе такую полуигрушечную саблю. Мол, и сам он крутой, и сабля у него непростая — как удлиненный кинжал. Лермонтова с этой его мини-саблей замечает сам великий князь Михаил Павлович, который, напомню, был командиром всей гвардии. И распорядился: «Саблю у этого офицера отобрать. Я ее детям своим подарю». Саблю он действительно забрал и отдал своим детям, а Лермонтова — в очередной раз на гауптвахту, на хлеб и воду.

Однако замечу, что к шалостям офицеров тот же Михаил Павлович относился порой не так строго. Известна история, как однажды он наказал сослуживца и приятеля Лермонтова, некоего Булгакова, который тоже нарушил форму одежды. Петербург, дождь, мокро. Булгаков поверх форменных сапог надел калоши, что было категорически запрещено, и в этих самых калошах тоже умудрился попасться на глаза Михаилу Павловичу. Великий князь, ткнув перстом, был краток, как спартанец: «Булгаков! Калоши! На гауптвахту!» Булгаков отдал честь и отправился восвояси. На следующий день Михаил Павлович, видимо, пребывал в более солнечном настроении и подумал: «Что-то я переборщил с наказанием, пойду-ка отпущу Булгакова с гауптвахты». Приезжают на гауптвахту. Булгакова там нет, стоят одни калоши. Михаил Павлович в бешенстве: «Булгакова ко мне!» Тот является. «Почему не на гауптвахте?» — вопрошает великий князь. «Ваше Императорское Высочество, Вы же сказали: „Калоши на гауптвахту“. Я их туда и отнес», — отвечает Булгаков. Далее пауза по Станиславскому…

Начальник всей гвардии не сдержал улыбки:

«Ладно, забирай с гауптвахты свои калоши. Но больше не носи!»

Это я к чему? К тому, что когда в современной армии ставят на вид, почему пуговичка не застегнута, ремень как-то не так надет, — это не самодурство командиров, а вековые традиции русской армии. И, кстати, подобные строгости оправданы. Кроме шуток. Подумаешь, пуговичка не застегнута!

А если, не дай Бог, во время боя ты чем-нибудь, что у тебя не застегнуто, зацепишься?

Мудрость, проверенная временем.

Погиб поэт…

Зима 1837 года. Лермонтову двадцать два года. Он до сих пор так и не встретился с Пушкиным. И тут Петербург взрывается: погиб поэт.

Смертельное ранение Пушкина действительно потрясло Петербург. По оценкам полиции, около его дома на Мойке в течение тех двух суток, пока умирал поэт, находилось попеременно от сорока до шестидесяти тысяч человек. А ведь все население Петербурга в то время — около пятисот тысяч. Все образованное общество уж точно побывало там. Да и множество простого народа.

В высшем свете к произошедшей трагедии отнеслись по-разному. Симпатии многих были на стороне Дантеса. Ну, кто такой Пушкин?.. Исписавшийся поэт, ревнивец… Что он вообще себе позволял? Оскорбил барона Геккерна![146] Пушкин действительно написал голландскому посланнику такое письмо, после которого его нельзя было не вызвать на дуэль. Пушкин был готов стреляться и с Геккерном. Но тот дипломат, ему по статусу не положено, и он отправляет вместо себя Дантеса. Пушкин принял вызов.

«…А супруга-то его, тоже еще надо разбираться, настолько она безвинна, — продолжали шептаться в свете. — Ходят слухи, что ею увлечен сам император, комплименты делает…»

Лермонтов, безусловно, на стороне поэта. Как и друзья Пушкина, он прекрасно понимает, что Александра Сергеевича затравили. Его смерть он воспринимает глубоко лично[147].

Задам неожиданный вопрос: а хорошо ли вы помните, с чего начинается лермонтовское стихотворение «Смерть поэта»?

Погиб поэт! — невольник чести — Пал, оклеветанный молвой…

Так ведь? Нет. Начинается-то оно вовсе не с тех строк, что мы выучили в школе. Там есть заход: Отмщенье, государь, отмщенье!

Это Лермонтов к царю обращается напрямую!

Паду к ногам твоим: Будь справедлив и накажи убийцу, Чтоб казнь его в позднейшие века Твой правый суд потомству возвестила, Чтоб видели злодеи в ней пример.

И только после следуют знакомые: Погиб поэт! — невольник чести…

«Накажите мальчишку!»

Наказания Дантесу не последовало никакого. Стихотворение же распространяется в сотнях списков. Его читают, учат наизусть. В конце концов оно попадает к Бенкендорфу[148]. Шеф III отделения прочитал. Ничего особенного не увидел.

А потом стихи ложатся к нему на стол снова — вместе со второй частью, которую Лермонтов дописывает позже. Эта вторая часть звучит иначе: как вызов всем тем, кто шушукается по поводу смерти Пушкина: А вы, надменные потомки, / Известной подлостью прославленных отцов… Эти строки нам с вами прекрасно известны.

Доходят они и до Николая I. Некий доносчик не только присылает ему стихотворение, но еще и заголовок ему за Лермонтова придумывает: «Воззвание к революции». На слово «революция» у Николая Павловича реакция очень нервная. Тут