Читать книгу - "Рассказы из русской истории. Поэты Империи - Владимир Ростиславович Мединский"

пепел стряхивает куда придется — в цветочные горшки, а то и прямо на ковер.

Характер у него неуживчивый. Он рисует шаржи, сочиняет эпиграммы и непристойные стишки — их много приписывается Лермонтову. Некоторые из них потом из поколения в поколение цитировались в военных училищах. Вот этот, например:

Но без вина что жизнь улана? Его душа на дне стакана, И кто два раза в день не пьян, Тот, извините! — не улан.

В Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров существовала и своего рода дедовщина. Обучение там продолжалось два года. Второй курс — это «старики». А первокурсники, соответственно, — «салабоны».

Лермонтов считался весьма изобретательным «дедом». Существовало много разных легенд о том, какие шуточки он придумывал над молодежью[138].

Самое безобидное — «старики» собираются глубокой ночью и обливают водой спящего молодого юнкера. Или еще эпизод. Курить на первом году службы официально запрещалось, тем не менее неофициальная «курилка» в укромном местечке все же существовала и «первокурсники», естественно, в нарушение запрета сюда пробирались. Так вот, в течение многих лет первогодкам там показывали отметину на паркете. По легенде, ее шпорой прочертил Лермонтов со словами: пересекать эту границу имеют право только «старики». А молодые пусть курят в сторонке.

Раз уж речь зашла о дедовщине, замечу: в ту эпоху она не имела ничего общего с издевательствами, которые «деды» устраивали новобранцам в позднесоветской уже армии. Вопрос чести для дворян был самым главным. Ничего оскорбительного, непристойного лучше было не творить, иначе запросто можно нарваться на вызов на дуэль. Юнкерские традиции были скорее шутливые, нежели унижающие чье-то достоинство. И многие из них, как потом утверждали, были заложены Лермонтовым. «Мы, — вспоминал впоследствии бывший воспитанник Школы, — отделяли шалость, школьничество, шутку от предметов серьезных, когда затрагивалась честь, достоинство, звание или наносилось личное оскорбление».

Например, якобы он сочинил шутливую «Памятку юнкера»: для юнкера не существует никаких карт (а в программу обучения, напомню, входил предмет «топография»), кроме игральных, никаких историй, кроме скандальных, никаких языков, кроме копченых, и т. д. и т. п.

В юнкерской школе Лермонтов сочинял не только шутливые стихи, он написал поэму «Хаджи Абрек». Она была представлена Лермонтовым преподавателю русской словесности В. Т. Плаксину. Прочитав ее, Плаксин поднялся на кафедру и в присутствии всего класса торжественно произнес: «Приветствую будущего поэта России!»

Но обычно Лермонтов старался скрывать от окружающих свои произведения, читал их неохотно и редко и не давал списывать даже близким друзьям. Родственнику и товарищу по Школе Н. Д. Юрьеву как-то удалось получить от него поэму «Хаджи Абрек». Завладев ей, Юрьев отнес поэму к журналисту Сенковскому, напечатавшему ее в начале 1835 года в «Библиотеке для чтения». Лермонтов был взбешен поступком Юрьева. Но, к счастью, поэма имела успех, никто ее не критиковал. Лермонтов немного подуспокоился и продолжил сочинять. Впрочем, он по-прежнему ничего не хотел печатать.

На хлебе, воде и латуке

Как Лермонтов выглядел, мы представляем себе достаточно хорошо — сохранились и его прижизненные портреты, и описания современников. Правда, точного роста Лермонтова мы не знаем. Во-первых, рост тогда просто не замеряли. А во-вторых, обувь, которую носил Лермонтов, имела солидный каблук. К тому же во многих воспоминаниях отмечено, что он довольно сильно сутулился, что зрительно уменьшает рост.

Можно предположить, что роста Лермонтов был невысокого. Но при этом он был весьма широкоплечий, крепкий и сильный. Подтверждение тому — обстоятельства, при которых начальник училища Шлиппенбах отправил Лермонтова на гауптвахту.

Пара слов о самом Константине Шлиппенбахе. Это правнук шведского генерала Вольмара Шлиппенбаха, которого Петр I и Меншиков разбили во время Северной войны в битве при Лесной. Я уже говорил, что любой честный военный, которому выпало оказаться в России, должен рано или поздно или без чести сгинуть в ее снегах, или выбрать сторону света и перейти на русскую службу. Швед Шлиппенбах (прадед) на нее перешел.

А Шлиппенбах-правнук, командир Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, отправил Лермонтова на гауптвахту на хлеб и воду за порчу казенного имущества. Выяснилось, что Лермонтов на спор с другим курсантом Школы завязывал узлом… шомполы. Попробуйте сами. Мы с вами такое проделать не сможем. А те смогли, да еще и поспорили: кто завяжет больше и быстрее. Шомполы были казенные. Влетело обоим.

Но хлебом и водой Лермонтова было не испугать, в Тарханах он переживал и не такое. Бабушка пыталась маленькому Мише, который страдал то золотухой, то несварением, то расстройством пищевого поведения — чем только ни страдал, «излечить» пищеварение. Доктора, приглашаемые в Тарханы, прописывали мальчику всевозможные диеты. Порой весьма экзотические. Самая поразительная содержала всего два продукта: на протяжении нескольких недель Миша должен был есть только ржаной хлеб и салат латук. Где уж они в Пензенской губернии брали этот латук, не знаю.

Видимо, после таких опытов повзрослевший Лермонтов ел все подряд. В свете он считался страшным прожорой. Как-то над ним довольно жестоко подшутили девушки. (Это потом, став знаменитостью, уже он сам шутил над девушками.) Ему подсунули булочки с древесными опилками. Опилки были довольно крупными, но Лермонтов их не заметил. Одну булочку проглотил, вторую. Тут девушки забеспокоились. Остановили его, разломили булочку, показали, что там внутри. Лермонтов обиделся.

По соседству с императором

По окончании учебы выпускников ожидал экзамен. У гвардейских юнкеров его принимал лично великий князь Михаил Павлович, младший брат императора. Он вообще командовал всеми гвардейскими частями.

Лермонтов получает офицерский патент за подписью военного министра[139]. В этом, к слову, нет ничего необычного. Все выпускники военных училищ — их, напомню, было мало — получали патент, подписанный непосредственно, выражаясь современным языком, министром обороны:

Божиею милостью Мы, Николай Первый Император и Самодержец Всероссийский, и прочая, и прочая, и прочая.