Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

за пятьсот рублей. Сдал сюда за две тыщи — а очков ноль! Я ж её чужому продал! Всё честно!

— Одна вещь даёт очки раз в год, баран. — Серый стряхнул пепел. — Тебе Надежда ещё прошлой осенью говорила. Продал раз — и больше очков за неё в этом году не будет, хоть рыбаку продавай, хоть Папе Римскому.

— Так он же её вернул! — взвился Жека.

— А Аукциону по барабану, кто кому вернул, — сказал Серый.

Жека пнул урну. Урна была муниципальная и выдержала. Полторы тысячи рублей он всё-таки заработал. Правило я узнал даром, за Жекин счёт: вещь даёт очки раз в год, а дальше на ней зарабатывают только рубли. Иначе двое приятелей перекидывали бы одну зажигалку друг другу каждую ночь и набрали бы на Молоток. «Ладья» на зажигалке заработает рубли. А на остальных четырёх из угла «Ладья» заработает очки, если за них в этом году ещё никто не получал.

Я вернулся к Ларисе. Она сидела над тетрадкой. Палочек не прибавилось.

— Ну? — спросила она.

— Невод. — Я остановился у стойки. — Гребут всё подряд, а оставляют только то, что проснётся.

— Невод, — повторила Лариса и закрыла тетрадку. — Только это я и поняла.

Не прошло и получаса, как Жека сам вошёл в магазин. Про урну он, видно, уже забыл и жевал весело, а в руке нёс старый советский утюг со шнуром, намотанным на корпус. Над утюгом спала бледная плашка. Эту плашку я видел и раньше, в сумке, а сумка была в скупке. Скупка назад ничего не отдаёт. Значит, утюг Жеке выдали, и не за так.

— Прими на комиссию. — Жека поставил утюг на стойку. — Пиши квитанцию, подпишу где скажешь. Мне бежать.

— Скупка ему деньги сразу даёт, а он ко мне на комиссию несёт. — Лариса открыла было тетрадку, но палочку в «Пришли» ставить не стала.

Мне и самому хотелось знать, зачем «Ладье» понадобилась моя квитанция. Я взял шариковую и написал: «Утюг электрический, советский. Принят на комиссию». На точке ручка знакомо потяжелела. Под строкой поползли крупные кривые буквы, и каждая валилась в свою сторону:

«Кирилл Андреич дал тыщу: что проступит — нечитать. Подписать и уйти».

— Да чё там читать. — Жека потянулся за ручкой. — Давай, где расписаться.

— Не хочешь читать — послушай. — Я отодвинул квитанцию от его руки и прочитал строку вслух, медленно, с двоеточием и тире. На «Кирилле Андреиче» Жека зажал уши ладонями, а на «уйти» опустил руки, и челюсть у него встала.

— «Не читать» пишется раздельно, — поправила Лариса.

— Ну, «Ладья»… — Жека вытащил из кармана мятую тысячную и разгладил её на стойке. — А я думал, тыщу за так дают.

— Ты её честно отработал: не прочёл. — Я подвинул к нему утюг. — Купи себе ещё жвачек. А Кириллу Андреичу передай: показано. Вслух, при свидетеле.

Жека сунул тысячу в карман и взял утюг под мышку.

— За утюг сколько хочешь? — спросил я.

— А что, нужен этот хлам? — Жека тут же положил его обратно. — Двести.

— Давай, — сказал я и достал деньги.

Жека забрал их так быстро, будто боялся, что я передумаю. На бледную плашку над утюгом даже не взглянул. Не видел.

— Ещё такие будут — приноси, — добавил я.

— Да без проблем, — ответил Жека.

На крыльце Жека снова зажевал. Я отнёс утюг на полку за прилавком. Пусть ждёт своего хозяина — теперь у него был шанс дождаться.

Через витрину я заметил того самого деда: он возвращался со стороны продуктового с батоном в прозрачном пакете. Я вышел на крыльцо.

— Отец, погодите! — окликнул я. — Ваш утюг ко мне попал.

Дед остановился.

— Рабочий ведь? — спросил он. — Я тому парню говорил, жена им до последнего гладила.

— Рабочий, хороший утюг. Рублей восемьсот стоит. Вам за него триста дали?

— Триста, — подтвердил дед.

Я достал пятисотку и протянул ему.

— Вот разница, — сказал я.

— Погоди, ты же у меня его не покупал, — возразил дед.

— Зато теперь он у меня, — ответил я. — Осмотрел, оценил. Берите.

Дед взял деньги не сразу. Потом сложил купюру и убрал во внутренний карман.

— Жена берегла, — сказал он. — Всё новым не доверяла.

— Хорошая вещь. Ещё послужит, — ответил я. — Найду кому.

Дед кивнул, и я вернулся в магазин.

Квитанцию я сложил вчетверо и убрал в нагрудный карман. «Ладья» проверяла меня чужими руками и за тысячу рублей. Ставила, похоже, на то, что непрочитанное всё равно что утаённое и после такой подписи шариковая станет просто шариковой. Только ручка проявила не недостаток утюга, а задание, с которым «Ладья» прислала Жеку. Ручку пришли ловить, а она сама выдала ловца — Жекиным почерком, под моей точкой. Такого я не ждал. Хотелось расцеловать её, изгрызенную.

На плашке «Паркера» два глагола, «покажи» и «утаишь», и оба про хозяина ручки. Читать или нет, решает другая сторона, а утаить могу только я. Показать можно и вслух. Лариса вон мои акты подписывает не читая, а шариковая как писала, так и пишет. Я не собирался проверять эту догадку нарочно.

* * *

На Кировградскую я поехал в седьмом часу. Чемодан уходит с торгов сегодня ночью, а чей он, я так и не выяснил. Днём позвонила Валентина Петровна. Корешок за семьдесят девятый она нашла ещё в субботу, при Денисовом фонарике, да без толку: на корешках Зина писала вещь, работу и цену, а фамилии шли в журнал. Журналов в подвале не оказалось. До молотка хозяина было не сыскать. Оставалось найти, кому чемодан нужнее. А Нине, которой двадцатого некуда нести верстак, я про него ещё не говорил.

В Доме быта пахло не клеем, а картоном. Коридор был заставлен коробками, на каждой было написано маркером: «Меха — шкурки», «Обувь — колодки», «Часы — НЕ КАНТОВАТЬ». Последнее, судя по всему, писала Нина: крупно, с нажимом.

Я постучал в косяк. Нина стояла посреди своей узкой мастерской с рулеткой и мерила верстак. Верстак был старый, дубовый, с тысячей ящичков. Токарный станочек часовщика уже стоял в коробке. Тиски лежали там же. На стене висели две рамки: портрет прадеда и снимок из телестудии, с Гладких.

— Метр сорок