Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

на семьдесят сантиметров. — Нина натянула ленту рулетки, не оборачиваясь на стук. — А я нашла угол в подвале на Бакинских комиссаров, метр на метр двадцать, с сыростью. Часы в сырости ржавеют быстрее, чем я их чиню.

— Нинка! — В дверь с коробкой шкурок заглянула Валентина Петровна. — Ты слушай, что скажу. У Беляева сегодня ночью на торгах чемодан. А в чемодане, деточка, комната. Беляев сам рулеткой мерил: два на два метра. Плашку я своими глазами читала.

— Опять ваш клуб. — Нина покосилась на Валентину Петровну. — Я же говорила: я даже в родительский чат не вступила.

— Да какой клуб, — загремела Валентина Петровна. — Чемодан!

Нина свернула рулетку и обвела взглядом верстак, коробку «НЕ КАНТОВАТЬ» за дверью, рамку с прадедом. Меня — последним.

— В чемодане — комната? — Нина прищурилась. — Два на два метра — это правда?

— Мерил рулеткой, — подтвердил я. — Пол на два метра десять сантиметров ниже края чемодана. Лампа есть, полка есть, табурет есть. Окон нет.

— Окна мне и в подвале не светили. — Нина помолчала. — Сколько просите?

— Торги, — ответил я. — Кто сколько даст.

— У меня сорок тысяч. — Нина посмотрела мне в глаза. — На переезд откладывала. Больше нет.

— Нинка, мы скинемся! — предложила Валентина Петровна. — Гриша даст, я дам…

— В долг не беру. — Нина сказала это так, как закрывают крышку часов, щелчком. — Отдавать нечем. После двадцатого нам всем отдавать нечем.

Валентина Петровна махнула рукой и понесла шкурки дальше по коридору.

— А богатые покупатели там будут? — спросила Нина.

— «Ладья» будет, — честно ответил я. — У них денег хватает.

Только продавать им что-либо сам я не собирался.

— У всех больше, — сказала Нина. — Когда приходить?

— Без двадцати двенадцать у комиссионки на Ильича, — назначил я. — Я вас проведу гостем.

— Не для клуба. — Нина снова раскрыла рулетку. — Для мастерской.

* * *

С Кировградской я приехал, когда Ларисы уже не было. В её тетрадке стояли всё те же три палочки в «Пришли» и три в «Ушли».

«Ладья» могла позволить себе скупать всё подряд. Мне это было ни к чему: я видел, в какой вещи спит сила, и мог выбирать. Выкупать такие волшебные вещи, спасать от свалки и находить им правильных хозяев, у которых они снова послужат. Как сегодняшний утюг. Не хватало лишь денег на выкуп. Бабушке с торшером и Зое Михайловне рубли нужны были сегодня. Значит, одного хорошего глаза мало — нужна ещё касса.

Я достал из-под стойки кусок белого картона и толстый маркер для ценников. Написал крупно: «Деньги сразу». Ниже, помельче: «Аванс в день сдачи. Остальное — после продажи, за вычетом комиссии». И ещё ниже: «Оцениваем вещь, а не вес». Аванс — только за то, что я сам посмотрел и чему знаю цену, и не выше того, за что вещь уйдёт в любой день, хоть на вес.

Ларису ещё предстояло уговорить, а уговаривать её лучше, когда будет на чём показать. Картонку я убрал под стойку.

Без двадцати двенадцать Нина стояла у Ларисиной витрины в сером пуховике, с рулеткой в кармане и фонариком в руке, как будто шла проверять чужую проводку. Я открыл ей дверь, провёл через тёмный магазин, мимо пустых полок. Когда мы проходили мимо подсобки, загудела «Бирюса».

— Уютно. — Нина посветила фонариком по стенам. — Как в гараже у свёкра.

Лампа в витрине была уже погашена: при горящей в стекле одно отражение, коридор открывается только в темноте. Я подвёл Нину к стеклу.

— Что видите? — Я кивнул на витрину.

— Себя. Невыспавшуюся. — Нина поправила воротник пуховика.

— Пока я вас не запишу, — сказал я, — больше ничего и не увидите. Подождите здесь, я вернусь.

Я шагнул в витрину. В приёмной сказал: «Запишите гостем Нину Сизову. Я её привёл». Надежда Аркадьевна подняла глаза от Книги, чуть задержала на мне взгляд, записала и сказала только: «Гость продавца сидит в первом ряду и поднимает цену на его лот». Я вернулся тем же коридором. Нина стояла, где стояла, с фонариком, наведённым на стекло, и лицо у неё было как у человека, при котором часы пошли назад.

— Вы в стекло вошли. — Нина направила фонарик мне на ноги. — И пропали.

— А теперь что видите? — спросил я.

Нина посветила в витрину фонариком, выключила его, включила снова. Луч ушёл вглубь шагов на двадцать и упёрся в дверь. И это в витрине глубиной полметра.

Теперь и Нина видела в стекле вместо отражения коридор с жёлтыми лампами.

— Дешёвый трюк. — Она всмотрелась в глубину коридора. — С зеркалами.

И смело шагнула в стекло. Я шагнул за ней. По коридору она шла молча, только оглянулась разок на оставшийся позади вход. А Надежде Аркадьевне кивнула так буднично, будто пришла в поликлинику и теперь оставалось предъявить полис.

В зале она остановилась у первого же стола и уставилась на плашку над чьим-то подстаканником. Протянула руку, провела ладонью сквозь неё, сверху вниз.

— Бирки, — сказала она. — Висят в воздухе и ни на чём не держатся. — Помолчала и добавила: — Рукой прошла — а она даже не шелохнулась. Люфта нет.

* * *

Чемодан стоял у колонны, на сукне, с синей изолентой на ручке. Плашку над ним за три ночи выучили наизусть все соседние столы: «Внутри — комната», «Зарок: не прятать в ней людей», «Вторая цена: 40 очков».

Рюкзак у меня был на плече, как всегда на смене: термос внутри, лупа в боковом кармане. Рюкзак старый, институтский: чёрный «Адидас» с вещевого рынка, с четырьмя полосками — на одну больше, чем на Жекином трико. Лямки держатся, потому что их дважды перешивала мама.

Пока Валентина Петровна тискала Нину, будто они год не виделись, я взялся левой рукой за ручку чемодана. Над рукой опять повисло «40». Но пока я держу чемодан за ручку, можно сделать одну пробу и узнать, что получу, если продам. Правой рукой я расстегнул молнию на рюкзаке и заглянул.

Рюкзак вдруг стал легче, и термоса в нём не было. Там горела голая лампочка, тянуло тёплым воздухом, и пол был далеко внизу.

Я застегнул молнию. Термос остался там, внизу, в