Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

семейного права в деревне создавало уникальные проблемы как для крестьян, так и для юристов. Закон предоставлял крестьянам право жить отдельно от супруга, разводиться, получать алименты и содержание на детей, но все эти права вступали в прямое противоречие с системой семейного сельскохозяйственного производства, при которой правам личности не придавалось особого значения. В отличие от городской семьи рабочего класса, члены крестьянской семьи не работали за индивидуальную зарплату. Они работали вместе, коллективно потребляя то, что производили. Советское семейное право, подчеркивающее ценности личной свободы, равенства полов и независимости, разительно противоречило экономическим устоям и социальным обычаям деревни.

Вес старинных традиций: женщины, домострой и обычное право

Древние институты домостроя (двор) и общины (мир) по-прежнему определяли сельскохозяйственное производство и жизнь деревни в 1920-е годы. Семья-домохозяйство, часто насчитывающая несколько поколений, была основной производственной единицей. Община, состоящая из всех домохозяйств, представляла собой местную структуру управления, которая распределяла землю, решала споры, занималась собственным предпринимательством и решала повседневные жизненные проблемы. По обычаю именно община, а не отдельный крестьянин владела землей и периодически распределяла ее между семьями-членами в зависимости от размера семьи. Размер русской крестьянской семьи не «подстраивался» под наличие земли, как у ее европейского эквивалента, а, скорее, земельный надел соответствовал размеру семьи[428]. Общинные решения принимались сходом – органом управления, состоящим из всех глав семейств. После революции крестьяне возродили общину, чтобы разделить владения раскулаченных помещиков. Древняя система перераспределения земли получила «чудотворное новое дыхание»[429]. Крестьяне передали под контроль возрожденных общин от 85 до 97 % экспроприированных земель[430].

Домашнее хозяйство, или двор, представляло собой родственную, патрилокальную единицу, состоящую из одной или нескольких семейных групп. Женщины, вышедшие замуж, переходили жить в семьи своих мужей, а мужчины оставались во дворах своих отцов. Таким образом, двор мог включать в себя группу братьев, их жен и детей, а также родителей, бабушек и дедушек. До революции преобладало большое многосемейное хозяйство. Питер Чап отмечает: «Большое многосемейное домохозяйство было широко распространено как <..> практически исключительная основа жизни индивидуума»[431]. Выживание и процветание домохозяйства зависели от его размера и количества мужчин-работников. Наиболее богатые домохозяйства были большими, многосемейными, с сильными, трудоспособными сыновьями, чья рабочая сила была необходима для ведения хозяйства. Вдовы и пожилые супруги преобладали в бедных домохозяйствах, «часто подверженных вымиранию или слиянию»[432].

Все домохозяйства, независимо от размера, основывались на общих принципах. Семья владела землей, скотом, инвентарем, постройками и другим имуществом сообща. За исключением приданого жены, мелких личных вещей (часов, музыкальных инструментов, одежды и т. д.) и некоторых денежных выплат весь урожай и доходы шли в «общий котел». Хозяйство коллективно потребляло то, что производило; имущество или прибыль не делились на «определенные доли»[433]. Крестьяне, отвечавшие на вопросы анкеты, распространенной в 1926 году Коммунистической академией, один за другим объясняли, что накопление личной собственности противоречит принципам двора. Один крестьянин из Самарской губернии безаппеляционно заявил: «Нет таких семей, чтобы отдельные члены имели особые от двора доходы или имущество». Крестьянин из Пензенской губернии прямо сказал: «Никак невозможно при земледельческом хозяйстве накопить отдельные средства». Крестьяне считали саму идею отдельных доходов для членов семьи почти немыслимой. Многие просто видели в этом «накопительство» или опасный признак распада или раздела семьи. «От земледельческих доходов в многосемейных дворах накопления отдельных семейных средств нет, – объяснял еще один крестьянин, – и допустимо быть не может, так как это повлечет за собой раздел». По мнению крестьян, если члены семьи утаивали средства или доходы, двор терял смысл своего существования; такие действия были равносильны фактическому разделу хозяйства. Крестьяне неоднократно подчеркивали важность общего котла. По словам крестьянина из Иваново-Вознесенской губернии, «постольку, поскольку в семье нет разных карманов, постольку она и семья, а как только начинает жить всяк в свой карман, то и знай, что завтра раздел»[434]. Для крестьян двор был сродни совместному предпринимательству: каждый вносил свой труд и получал долю плодов общего труда. Отдельные доходы были равносильны обману: члены семьи, утаивающие доходы, нарушали кардинальное правило и теряли право на участие в хозяйстве.

Право на пользование семейным имуществом и долю в продукции основывалось на двух принципах: семейных связях и трудовом вкладе. Например, сын, уехавший из деревни на заработки в город, со временем терял право на долю в хозяйстве, в то время как работавший в хозяйстве мужчина со стороны мог стать членом семьи с полными правами. Членство во дворе приобреталось по рождению, через брак или по обычаю «принятия», или примачества. Если семья теряла кого-то из своих мужчин – при отъезде в город, по инвалидности, по немощи, – она могла взять в дом зятя или неродного постороннего мужчину, который в этом случае принимал фамилию семьи. Принятый таким образом мужчина, называемый примаком, получал долю в земле и те же права, что и другие члены семьи. Чтобы получить право на долю в общинной земле, примак должен был быть одобрен общиной, а также двором. В районах, где земли не хватало, община могла отказать примаку. Однако трудовой принцип сам по себе не давал права на двор. Ни сельскохозяйственные рабочие, нанятые на день или на сезон, ни фактические жены не считались частью домохозяйства и, согласно обычаю, не имели в нем прав[435].

Хотя члены домохозяйства владели общим имуществом, управление им не отличалось демократизмом[436]. Глава семьи (домохозяин) осуществлял в полной мере патриархальный контроль над всей семьей, и, хотя он не владел имуществом двора, ему принадлежало последнее слово в управлении им. Он отвечал за распределение продуктов труда двора и имущества в случае раздела. Чем больше и богаче было хозяйство, тем больше власти было у домохозяина. Но, несмотря на свое главенствующее положение, он мог быть заменен по общему согласию семьи, если растрачивал ее ресурсы, становился слишком стар или болен или иным образом оказывался не способным к должному управлению[437]. Выбор нового главы семьи, по словам крестьян, происходил «без собраний и без официального обсуждения». Один крестьянин из Брянской губернии на вопрос об идее голосования за домохозяина внутри семьи ответил: «Никаких выборов, голосований при этом не бывает, мне даже смешон этот вопрос, происходит это стихийно». Часто старик, который уже не мог управлять, продолжал числиться главой семьи «из-за уважения». Как снисходительно заметил один крестьянин: «Пускай лежит на печи, нам-то от этого ничего»[438].

В семьях без отца домохозяином обычно становился старший сын. Женщина могла стать главой семьи только в том случае, если она