Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

дело четко подтвердило право крестьянки на долю в движимом имуществе хозяйства ее мужа после развода. Хотя это постановление устранило одно из самых вопиющих противоречий между Семейным и Земельным кодексами, оно оставило открытыми многие вопросы, касающиеся пределов доли крестьянки. Женщины имели право на движимое имущество после развода, но какие права они имели на землю и постройки? Согласно Земельному кодексу, крестьянка имела право на равную долю до тех пор, пока оставалась в хозяйстве, но какие претензии она могла предъявить, если решила уйти?

Согласно Земельному кодексу, требовать раздела земли могли только члены двора, достигшие 18 лет и участвовавшие в его деятельности в течение двух посевных циклов (или примерно шести лет). Выйдя замуж, женщина теряла свои права в отцовском дворе, но не получала полных прав во дворе мужа в течение шести лет. Правовед Нежданов отметил, что Земельный кодекс ставил женщин в сложное положение. Если муж разводился с женой или выгонял ее до истечения шести лет, она не имела прав ни во дворе мужа, ни во дворе отца. Хотя двор нуждался в защите от земельных претензий новых членов, его интересы явно противоречили интересам женщин, «социально-слабейшей группы населения». Нежданов утверждал, что советское право должно защищать слабых в столкновении с «более сильными экономическими группами»[454]. Но другие юристы и судьи колебались между интересами женщины и домашнего хозяйства. Сам закон, казалось, шел по кривому, противоречивому бумажному следу циркуляров и разъяснений, отклоняясь сначала в сторону женщины, затем в сторону домохозяйства.

Уже в 1922 году, за несколько месяцев до публикации Земельного кодекса, правовед Г. Рындзюнский попытался разъяснить права крестьянской жены. Немало дел, касающихся имущественных прав крестьянок, уже дошло до суда. Как и в дореволюционный период, подавляющее большинство женщин-истцов были либо вдовами брата или сына домохозяина, либо женщинами, изгнанными из семьи, хотя все чаще стали появляться и разведенные женщины. Дела развивались по схожему сценарию: женщина уходила из дома, часто с детьми, и подавала иск о взыскании имущества или алиментов с мужа или его семьи. По мнению Рындзюнского, женщина имела право на свое приданое или «часть своего приданого, т. е. принесенного ею с собой в дом мужа имущества, которое осталось неиспользованным в общей жизни». Если приданое было уже израсходовано, она не могла требовать его замены или возврата. Она имела право на деньги, приобретенные ею помимо общего хозяйства, например на доход от своего огорода или молока своей коровы, и в целом на долю из «общего семейного благосостояния» пропорционально количеству труда, который она внесла в домашнее хозяйство. Она не имела права на раздел, поскольку нельзя было ожидать, что семья будет делить землю при каждом разводе. И даже выдел не всегда был возможен. В качестве руководящего примера Рындзюнский привел два решения Высшего судебного контроля. В одном случае Высший суд удовлетворил иск крестьянки на лошадь, которую она привела в семью мужа еще жеребенком. А в другом женщине было отказано в телятах от коровы из ее приданого. Однако даже эти примеры были неясными. Сам Рындзюнский поднял острый вопрос: что делать, если приданое женщины уже превратилось в другую форму собственности? Что, если ее деньги были использованы для строительства сарая? Или ее корову продали, чтобы купить лошадь?[455] У него не было готовых ответов на эти насущные вопросы.

По мнению Рындзюнского, женщина имела право на приданое, отдельный доход, выдел пропорционально ее трудовому вкладу, а также на алименты и на содержание ребенка, если это было необходимо. Право на выдел не противоречило праву на алименты. Она не имела права на землю, скот, инструменты и прочий инвентарь двора. Хотя условия казались щедрыми, на самом деле они обещали совсем немного. У женщины из бедной или даже средней семьи не имелось «общего семейного благосостояния», из которого она могла бы получить долю, даже если она работала долгие годы. При таких условиях разведенная крестьянка легко могла остаться без земли, скота и жилья, без прав в каком-либо хозяйстве и ни с чем, кроме изношенных полотенец и белья, которые она принесла в новую семью много лет назад.

По мере того как правительство пыталось решить вопрос о правах женщины и целостности крестьянского хозяйства, его директивы становились все более противоречивыми. В апреле 1923 года в уведомлении Северо-Двинского губернского земельного управления (губземуправления) содержались указания для раздела, которые были еще строже, чем установленные Земельным кодексом. В нем постановлялось, что выходящие из двора имеют право только на «часть имущества двора» и на возмещение «особых расходов». Они не имели права на долю в земле. Таким образом, женщина, покинувшая двор своего мужа, даже по истечении шести лет не имела права на долю в земле. В уведомлении также подчеркивалось, что все дела, не связанные с землей, должны рассматриваться в народном суде, а не в земельных комиссиях[456].

Восемь месяцев спустя, в декабре, новые указания Коллегии высшего судебного контроля предложили несколько более щедрый подход к земельным претензиям женщин. В предписании утверждалось, что статья 75 Земельного кодекса, предоставлявшая право требовать раздела только лицам, участвовавшим в хозяйстве не менее шести лет, не распространяется на членов двора по браку или по примачеству. Права жен и примаков должны были определяться земельными комиссиями в зависимости от обстоятельств каждого конкретного случая. При этом земельные комиссии должны были учитывать объем вложенного индивидуумом труда, а также материальное положение хозяйства. Это постановление было подтверждено в 1924 году Наркоматом земледелия[457]. Хотя в постановлении не утверждалось, что жены и примаки с выслугой менее шести лет имеют право на землю, согласно новой интерпретации, Земельный кодекс не запрещал им требовать раздела. В лучшем случае предписание допускало двоякое толкование и оставляло окончательное решение на усмотрение местных земельных комиссий[458].

Один из юристов разработал необычное предложение, призванное решить проблемы имущественных прав женщин в патрилокальной системе. Он рекомендовал, чтобы женщина сохраняла право на выдел в отцовском дворе в течение шести лет после вступления в брак, пока она не получит полные права в домохозяйстве мужа. Ее приданое должно было считаться частью ее выдела. Хотя такая схема грозила разорением крестьянину, имевшему несколько дочерей, она показывает, как далеко готовы были зайти юристы в противостоянии патрилокальной ориентации семьи и установлении некоторой формы равенства полов в сельской местности[459].

В декабре 1924 года Наркомат земледелия отразил царящую неразбериху в напоминании Тверской земельной комиссии. Наркомат разъяснял, что решения о разделе должны основываться не только на принципе равенства долей, но и на экономической эффективности