Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

Если женщин сдерживает убеждение, что «бабушка не была токарем, так и я не должна быть токарем, – отмечала Мойрова, – то ведь все наши бабушки были хорошими поварихами». Женщины должны использовать имеющиеся у них навыки для своего коллективного освобождения. Другая участница предположила, что проблемы домашней работы и безработицы могут быть решены одновременно путем привлечения безработных женщин к деятельности в новых отраслях бытового обслуживания[400].

Хотя закон рассматривал женщин как равных мужчинам, роль женщин в доме подрывала их независимость. Пока работа была разделена по половому признаку, зависимость оставалась встроенной в семейную жизнь. Мойрова утверждала, что социализация домашнего труда была необходима для равноправного товарищеского брака. «Строительство социализма не может рассчитывать на успех, если мы не произведем основную революцию в наших собственных семьях… – заявляла она. – Мы привыкли связывать с семьей печи, котлы, горшки, люльки, детские кроватки, крики ребят и т. д. и т. п. В социалистическом обществе, при социализме этих ассортиментов, этих частей в семье не должно быть. Семья должна состоять из любящих, равноправных товарищей, каждый из которых работает там, где он приносит пользу всему обществу»[401].

Тяжелое положение женщин побудило многих сторонников освобождения женщин к яростной критике НЭПа. Критики считали резкое сокращение социальных служб и детских учреждений, рост женской безработицы и возрождение проституции ощутимыми признаками негативного влияния НЭПа на перспективы освобождения женщин. Троцкий, с болью осознавая социальные последствия НЭПа, предлагал компенсировать сокращение государственных расходов волюнтаризмом и самопомощью. Он призывал семьи объединяться в «коллективные хозяйственные ячейки» и экспериментировать с социализацией домашнего труда – задачей, которую государство «пока не может взять на себя»[402]. Однако другие активисты, многие из которых поддерживали НЭП, критически относились к стратегии освобождения, основанной исключительно на индивидуальных усилиях. Лебедева вспоминала случай, когда крестьянки ходили из деревни в деревню, собирая муку и яйца для поддержки детских садов. Их инициатива была похвальна, но волонтерство имело свои программные ограничения. «Это не система, – утверждала Лебедева, – и на таком самообложении большой сети летних яслей не создашь. И поэтому мы все время проводим линию, чтобы летние ясли прочно входили в бюджет волостных исполнительных комитетов». Она отметила, что учреждения в городах обслуживают только 16 % работающего населения, а сеть детских садов не успевает за ростом числа работающих женщин. Лебедева сделала пессимистичный вывод: «Положение работниц не улучшается, а относительно ухудшается»[403]. Многие активистки придерживались позиции, что возрождение экономики не должно осуществляться за счет потребностей женщин. Делегаты совещания по вопросам женского труда в 1922 году с возмущением призывали обратить внимание на «катастрофическое положение дела охраны материнства и младенчества в условиях новой экономической политики, при сжатии государственного бюджета». Делегаты требовали, чтобы Центральный исполнительный комитет поставил «перед всей партией, советским государством и профессиональными союзами задачи охраны материнства и младенчества». Что еще более важно, они предостерегали от отделения проблем женщин от государственных и рабочих, как «теснейшим образом связанные с общим положением рабочего класса и не могущие быть снятыми ни при каких условиях с пролетарского государства». Жесткий, бескомпромиссный тон резолюции выражал недовольство многочисленных общественных активистов «производственной» направленностью НЭПа. Однако, как позже отмечала Софья Смидович, будущий руководитель Женотдела, эта резолюция «осталась гласом вопиющего в пустыне»[404].

Алименты

Учитывая препятствия на пути к независимости женщин, тысячи разведенных женщин обращались в суды, чтобы взыскать с бывших мужей алименты или содержание детей. Сама концепция алиментов – денежного выражения зависимости женщин от мужчин – означала сохранение семьи как основной формы социальной организации и безопасности. Практика алиментов, гарантирующая, что ответственность за нуждающуюся женщину и ребенка берет на себя мужчина-кормилец, а не государство, свидетельствует о нехватке социальных услуг и скудости возможностей для женщин вне семьи.

Согласно Семейному кодексу 1918 года, все дети, независимо от того, состояли ли их родители в браке, имели право на родительское содержание до 18 лет. Это положение было удивительно всеобъемлющим и не делало различий между «законными» и «незаконными» детьми. Положение об алиментах в Кодексе, напротив, было довольно узким. Бывший супруг имел право на получение алиментов в течение шести месяцев после развода, и то только в том случае, если он или она были нетрудоспособными и нуждающимися. Таким образом, это положение исключало трудоспособных женщин, независимо от уровня их бедности. Учитывая ограничения по алиментам, подавляющее большинство женщин, обращавшихся в суд, были вынуждены подавать иски только на содержание детей, хотя советские юристы обозначали термином «алименты» денежное содержание бывших супругов, детей и даже родственников на иждивении.

После 1918 года количество алиментных дел быстро росло. Поначалу просьбы об алиментах были «ничтожны». Обследовав семь московских судов в 1918 году, Гойхбарг отметил, что количество разводов с участием детей было незначительным и что судьи присуждали алименты менее чем в 1 % случаев[405]. Однако по мере роста популярности разводов показатели стали расти. В 1919 году около 16 % бракоразводных дел в Москве содержали просьбы об уплате алиментов[406]. С окончанием гражданской войны и ростом безработицы количество заявлений на алименты резко возросло. В 1923 году около 33 % всех дел о разводе включали вопрос об алиментах. К 1924 году эта цифра возросла почти до 45 %[407].

Количество алиментных дел резко возросло, поскольку все больше женщин обращались в суд за помощью в содержании своих детей. Истицами многих алиментных дел были и незамужние матери, которые подавали иски к своим партнерам о выплате алиментов. К 1925 году количество алиментных дел в судах превысило количество дел о разводах. А.Т. Стельмахович, председатель Московского губернского суда, отмечал «непрерывный рост алиментных дел»[408]. В 1923 году народные суды Москвы рассмотрели 2662 дела об алиментах, к 1924 году их количество увеличилось почти вдвое и только за первое полугодие достигло 2592. К 1925 году их количество снова почти удвоилось и достигло 9329409. В 1925 году судьи московских городских и губернских судов рассматривали около 1300 алиментных дел в месяц[409].

Разгорелись споры о способности судов справиться с наплывом алиментных дел. Некоторые юристы утверждали, что суды переполнены, что судебные исполнители не могут разыскать всех беглых мужей, внесенных в списки, и что женщины не могут получить присужденные им судом суммы[410]. Другие были менее обеспокоены стремительным ростом алиментных дел и защищали способность судов справляться с последствиями нового закона о разводе. Нахимсон, председатель Ленинградского губернского суда, в 1925 году в гневной речи на президиуме суда отмахнулся от критиков. «В дискуссиях делаются ссылки на неизвестные, можно прямо сказать, фантастические величины, – заметил