Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

с подозрительным постоянством заявляли о своей бедности, в большинстве случаев они говорили правду. Если мужчина снова женился, или его бывшая жена оставалась без работы, или имела детей, страдали все. Женщины редко могли прожить на назначенное судом вознаграждение, мужчины редко могли позволить себе его выплачивать. Бедность в сочетании с женской зависимостью создавали ситуацию, разрешить которую не сумел бы даже царь Соломон.

В Москве средний работник, возглавлявший семью в 1924 году, зарабатывал около 82 рублей в месяц. При благоприятных обстоятельствах дополнительный доход от работающей жены или подростка доводил месячный заработок семьи до 125 рублей. Ежемесячные расходы средней семьи из трех человек составляли 107 рублей[416]. Если работающий мужчина вступал в связь с другой женщиной, которая впоследствии рожала от него ребенка, суд, скорее всего, обязывал его выплачивать треть заработка в качестве алиментов. В результате его первая семья оказывалась в тяжелом финансовом положении, ей не хватало около 10 рублей на покрытие ежемесячных расходов. Если бы тот же мужчина ушел от жены и ребенка к другой женщине, суд обязал бы его выплачивать треть своего дохода бывшей жене. Без мужчины-кормильца доход семьи составлял всего 43 рубля в месяц, с алиментами он мог бы достигать 70 рублей. При этом ежемесячные расходы женщины с одним ребенком составляли около 72 рублей в месяц: ее заработок и его выплаты не могли полностью покрыть основные траты семьи. А если женщина не работала, или работала неполный день, или имела более одного ребенка, то финансовые перспективы семьи были еще более плачевными.

Мужчины становились жертвами наравне с женщинами. Удивительно много мужчин требовали опеки над своими детьми, поскольку не могли платить алименты, назначенные судом. Хотя такие просьбы были распространены среди крестьян, их подавали и наемные работники. Когда мужчина женился вторично и заводил вторую семью, он часто не мог позволить себе отчислять треть своей зарплаты, назначенную судом, на содержание первой жены и ребенка.

Учитывая значительные финансовые препятствия для развода, мужчины и женщины были склонны обвинять друг друга в своих трудностях. Судьи получали от мужчин «ядовитые письма» с жалобами на судебные решения. Мужчины ворчали, что алименты сводят на нет «свободный советский брак», что они ограничивают их свободу, что женщины освобождаются за счет мужчин. Они утверждали, что суды несправедливы, всегда есть угроза «налететь на треть». Женщины использовали суды, чтобы заманивать и шантажировать мужчин. Алименты становились «наказанием без преступления»[417].

Тысячи мужчин просто отказывались выплачивать присужденные судом суммы. Они уезжали из города или меняли работу. Софья Смидович, глава Женотдела в 1924 году, заметила, что существует «сто уверток, чтобы отвертеться от уплаты алиментов». Она утверждала, что суды «завалены алиментными делами». «Даже в случае благополучного их разрешения, – гневно утверждала Смидович, – женщина (так как практика показывает, что это она, горемычная, обивает пороги судов, взыскивая алименты) тщетно добивается их получения. Ее бывший супруг, с которого их постановлено взыскать, или уехал чуть ли не на Северный полюс, или сам оказался безработным и беспризорным и проч. и т. п.»[418]. Судебные исполнители с большим трудом взыскивали алименты с мужчин, которые отказывались платить: только около половины мужчин, указанных в судебных приказах, были когда-либо задержаны[419].

Проблемы, связанные с алиментами, в сочетании с трудностями, с которыми сталкивались женщины в период НЭПа, вызвали настоятельную необходимость пересмотра закона. Одним из популярных решений было изменение закона, разрешающее выплачивать алименты только на детей от зарегистрированного брака. Хотя это и благоприятствовало замужней женщине и уменьшало нагрузку на судебных исполнителей, это мало что давало в решении проблем брошенной «жены де-факто». Стельмахович, называвший развод «одним из величайших даров революции», предупреждал, что такая свобода требует «особенно бережного и осторожного подхода к браку». Видя страдания, порождаемые разводами, Стельмахович обратился к мужчинам с предостережением: «Ни малейшим образом нельзя толковать эту свободу выбора как право на разврат с использованием физически и материально пока более слабой женской стороны»[420].

Однако растущая статистика разводов и отчаянные просьбы о выплате алиментов показали, что предупреждение Стельмаховича осталось практически без внимания. Хотя судьи делали все возможное, чтобы защитить женщин и детей – снисходительно относились к доказательствам в делах об отцовстве и присуждали алименты, когда это было возможно, – они не могли решить более серьезные социальные проблемы, которые приводили женщин в суд. Безработица, низкая квалификация, отсутствие социальных услуг и ужасающая бедность – все это препятствовало независимости женщин от семейной ячейки. Идея «свободных отношений» имела трагические и непредвиденные последствия для женщин до тех пор, пока они не могли содержать себя и своих детей. Закон, рожденный социалистическо-либертарианской традицией, оказался катастрофически далек от жизни. По словам самого Стельмаховича, «без экономической основы, гарантирующей всякой работнице полную материальную независимость, ее свобода окажется мифом»[421].

4

Взбаламутить море крестьянского застоя

Нужно, чтобы сказали, что ум у женщины такой же, как и у мужчины, что и баба – человек[422].

Пичурина, делегат от крестьян, на Всесоюзном съезде работниц и крестьянок, Москва, 1927

В конце 1920-х годов подавляющее большинство (84 %) русских были крестьянами и жили в рамках многовековой системы земледелия. Один историк заметил, что нередко можно было увидеть, как крестьянин или даже его жена тащит по полю деревянный плуг, «помнящий времена Всемирного потопа»[423]. Четверо из пяти россиян жили в деревнях; трое из четырех работающих людей трудились в сельском хозяйстве[424]. Городская жизнь была сосредоточена на небольших индустриальных островах вокруг Москвы, Ленинграда, на Урале, а также в некоторых районах Украины и Азербайджана. В подавляющем большинстве губерний 85–95 % населения проживало в сельской местности. Люди жили в крошечных, изолированных деревеньках с населением в среднем по 200 человек, тридцатью-сорока домохозяйствами. И большинство этих поселений, по словам историка-аграрника В.П. Данилова, «были поистине Богом забытые места»[425].

Революция мало что сделала для улучшения производственной основы сельского хозяйства, а во многом и вовсе подорвала ее. Перераспределив дворянские поместья, крестьяне ликвидировали крупные хозяйства и возродили многие вековые черты крестьянского быта, например деревенскую общину[426]. Крестьяне по-прежнему полагались в основном на ручной труд с использованием примитивных инструментов. Лишь немногие владели машинами, и большинство выживало в условиях минимальной зависимости от рынка. Лишь незначительная часть сельского населения была занята на заводах (1,1 %) или в кустарной промышленности (1,6 %)[427]. Сельская, бездорожная Россия, основанная на архаичном способе производства и давних обычаях и традициях, простиралась бесконечно далеко за пределы городов и поселков.

Применение советского